Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 18 – Алексей Махров

— Нам приказал ястреб, — выдавил он наконец очень тихим голосом, опуская голову так низко, что подбородок упёрся в грудь.

— Кто? — удивлённо переспросил Валуев. — Что ещё за ястреб?

Кшись поднял глаза. В них появилось какое–то новое выражение — похожее на предвкушение мести.

— «Ястреб» — оперативный псевдоним нашего куратора, — с каким–то мазохистским удовлетворением проговорил он. — Его настоящего имени я не знаю. Он появился в Минске в августе прошлого года. Прибыл якобы из Англии, от польского правительства в изгнании. Привез деньги, оружие, радиостанции. Он координирует всю работу — даёт задания, собирает информацию от разных ячеек, посылает донесения в Лондон. Я с ним до этой недели встречался раз пять, не больше. Всякий раз в разных местах. Это он, сука, виноват в разгроме нашей ячейки — не будь его тупых приказов, мы бы никогда так не подставились!

Я шагнул ближе, присел перед стулом на корточки, заглянул поляку в глаза.

— Он носит серое пальто с бобровым воротником? — спросил я медленно, чётко выговаривая каждое слово. — Вязаную кепку? Предпочитает яркие галстуки?

Кшись посмотрел на меня с удивлением, смешанным с ужасом. Видимо, он до сих пор не мог понять, откуда нам так много известно. Паузу он держал секунд пять, потом кивнул — обречённо, словно прощаясь с последней надеждой.

— Да. Он носит яркие галстуки. Всегда. Всякий раз разные. Это его… его отличительная черта. Как метка.

Я повернулся к Валуеву:

— Это Франц Бесага.

Кшись вдруг заговорил — быстро, сбивчиво, с какой–то злой горечью в голосе:

— Это он велел нам следить за немецким офицером, — он мотнул головой в мою сторону. — Бессмысленное занятие, которое привело всех нас к гибели! Мы теряли время, демаскировали себя — и ради чего? Я с самого начала говорил, что это плохая идея… Но «Ястреб» настаивал. Мне показалось, что он хотел поквитаться с немцем по каким–то личным причинам!

Валуев переглянулся со мной и снова повернулся к поляку.

— Где этот «Ястреб» сейчас?

Кшись вдруг усмехнулся — криво, недобро, с каким–то злорадством, которое показалось мне неуместным в его положении.

— Остался снаружи, курва, — сказал он, и его губы растянулись в ухмылке. — Сказал, что тылы прикроет.

Я выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Так он сейчас где–то рядом? Прямо здесь?

— Здесь он, здесь… — Кшись кивнул, глядя на меня всё с тем же злорадством. — В подворотне дома напротив. Ждёт от нас вестей.

Я рванулся к двери, на ходу выдёргивая из кармана «Браунинг». На лестничной площадке было темно — хоть глаз выколи. Я замер на мгновение, прислушиваясь и вглядываясь во мрак. Что–то было не так. Ведь мы оставили дверь в квартиру Ядвиги приоткрытой, но сейчас площадка была абсолютно тёмной. Впрочем, размышлять было некогда. Я отметил этот нюанс в уме и птицей слетел вниз по ступенькам, перемахивая через две.

Выскочил из подъезда — и меня словно ударили по лицу ледяной ладонью. Мороз стоял градусов двадцать пять, не меньше, и я сразу почувствовал, как стынут щёки, как леденеют руки, сжимающие рукоять пистолета. Лунный свет заливал Юбилейную серебристым сиянием. Сугробы вдоль дороги искрились миллионами крошечных алмазов, а тени от домов лежали на снегу чёткими чёрными силуэтами, словно вырезанными из бумаги. Воздух был сухим и колючим — каждый вдох царапал горло. Где–то вдалеке, на Кайзерштрассе, слышался гул автомобильных моторов.