Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 44 – Алексей Махров

Корф словно только этого и добивался. Он позволил мне расслабиться, заставил переключиться на чужие воспоминания, а потом без предупреждения ударил:

— Вам приходилось убивать без приказа?

Переход получился настолько резким, что я почувствовал себя боксёром, пропустившим удар в челюсть после дружеского касания перчаток. Несколько секунд назад мы обсуждали олимпийский ковёр, а теперь Корф снова смотрел прямо в меня, и добродушное выражение исчезло с его лица.

— В бою обстановка меняется быстро, герр штурмбанфюрер, — ответил я. — Офицер не может ждать отдельного приказа на каждый выстрел.

— Я спрашиваю не об этом. В бою противник вооружён, цель понятна, а ваши действия заранее разрешены самим фактом войны. Представим другую ситуацию. Вы видите человека. Плохого человека, очень плохого. Вы точно знаете, что он виновен в смерти невинных людей и продолжит убивать. Но формально этот человек ваш союзник. Возможно, носит такую же форму или работает на общую победу. Что вы будете делать?

— Соберу доказательства и доложу командованию.

Корф улыбнулся.

— Нет, лейтенант. Я спросил не офицера. Я спросил вас.

— Я являюсь офицером, герр штурмбанфюрер. Разделить эти ответы трудно.

— Удобная позиция. Человек надевает форму и получает возможность прятать личные решения за приказами, уставами и полномочиями начальства. Но представьте, что времени нет. Через час этот плохой человек уедет, а доказательства исчезнут. Командир недоступен. Связи нет. Вы можете пропустить его или остановить навсегда. Что сделаете вы, Вернер Шварц?

Он впервые произнёс имя полностью и без звания. Прозвучало это так, словно Корф старался отделить человека от мундира, легенды и всех заранее приготовленных формулировок.

— Если я действительно уверен в его виновности и понимаю, что промедление приведёт к новым смертям, то остановлю, — ответил я.

— Арестуете?

— Если это возможно.

— А если невозможно?

— Тогда убью.

Корф не изменился в лице, но я заметил, как его пальцы перестали вращать чашку.

— Даже если формально он ваш союзник?

— Человек, сознательно помогающий врагу или убивающий тех, кого я обязан защищать, перестаёт быть союзником независимо от формы и должности.

— А кто дал вам право решать?

— Ситуация.

— Очень опасное слово.

— Опасная ситуация редко предлагает безопасные слова.

На губах Корфа снова появилась едва заметная улыбка.

— Вот сейчас ответили вы, а не примерный офицер из пропагандистской брошюры. Учтите, Шварц, я не осуждаю. Меня интересует граница. У одних людей она проходит возле приказа командира. У других — возле закона. Третьи считают достаточным собственное убеждение. Последний тип особенно полезен во время войны и особенно неудобен после неё.

— Я не собираюсь убивать людей только потому, что они мне не нравятся, герр штурмбанфюрер.

— Я этого и не утверждал. Вы не похожи на истерика или садиста. Такие люди убивают ради чувства власти, удовольствия или потому, что не способны сдержать злость. Вы действуете иначе. Сначала принимаете решение, потом выполняете работу, а уже после позволяете себе эмоции. Возможно, поэтому вам удаётся выживать.

Мне очень не понравилась последняя фраза.

— Вы верите в судьбу, лейтенант? — спросил Корф.

Вопрос прозвучал почти нелепо после разговора об убийстве. Для нормального двадцатилетнего немецкого офицера судьба могла означать удачу, Божий промысел, героические сказки или красивую фразу о предназначении германского народа. Для меня это слово давно перестало быть абстракцией. Я жил в теле собственного деда, находился за семьдесят лет до времени, из которого пришёл, и пытался изменить события, уже однажды случившиеся. Если судьбы не существовало, то требовалось придумать другое объяснение тому, почему сознание пожилого инженера очнулось в голове семнадцатилетнего мальчишки летом сорок первого года.