Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 84 – Алексей Махров

— Нет, что вы, — улыбнулся Шпайдель. — Всего лишь всему транспортному отделу, половине отдела снабжения и, нескольким офицерам из оперативного. Потом его заставили заняться делом, но к обеду история, вероятно, увеличилась вдвое.

— Надеюсь, к вечеру меня не назначат командиром отдельной роты по борьбе с местными бандитами, — ухмыльнулся я. — Мне в отпуске хотелось бы чуть меньше служебных обязанностей.

— После таких историй отпуск иногда становится самым тяжёлым видом службы, — заметил Шпайдель. — На фронте вас хотя бы пытаются убить по расписанию: разведка, авианалёт, артподготовка, атака. А в городе никто не предупреждает, когда из подъезда выйдет идиот с ножом.

— Вы слишком хорошо описали моё настроение, герр оберлейтенант, — признал я. — Я уже начинаю думать, что передовая честнее тыла.

— Передовая проще, — поправил Шпайдель, аккуратно вытирая губы салфеткой. — Честность — слово из другой оперы.

Он говорил спокойно, но в этой спокойности не было равнодушия. Шпайдель мне нравился. Не как человек, а как источник и как типаж: неглупый штабной, не фанатик, не пустой болтун, не герой кабацких историй, а человек, привыкший видеть больше, чем говорит. Именно поэтому с ним следовало быть осторожнее, чем с Хофмайером. Генрих был, как распахнутая дверь: через него можно было войти, если не споткнёшься о его собственную болтовню. Шпайдель был закрытым окном с чистым стеклом: вроде видно, что внутри, но попробуй открой, не разбив.

— А у вас, я смотрю, служба тоже не стала легче, — заметил я, когда официант подал ему кофе и снова исчез. — Вид такой, будто вы ночевали не дома, а на папках.

— Почти угадали, — скривился Шпайдель, берясь за чашку обеими руками. — На папках спать неудобно, зато они хотя бы не спорят. В штабе очередной приступ бумажной лихорадки. Сводки, ведомости, таблицы, списки, отчёты о потерях, отчёты о пополнении, отчёты о состоянии дорог, отчёты о состоянии лошадей, отчёты о состоянии людей, которые пишут отчёты о состоянии лошадей. Иногда мне кажется, что если русские однажды захотят нас победить без единого выстрела, им нужно просто прислать ещё три формы для обязательного заполнения.

— Формы опаснее мин, — усмехнулся я. — Мину хотя бы видно, если повезёт.

— Говорите это тише, — оживился Шпайдель. — Если кто–нибудь из нашего начальства услышит, завтра появится инструкция по борьбе с минной опасностью в отчётности, в трёх экземплярах и с приложением.

— Теперь понимаю, почему Генрих так любит шнапс, — улыбнулся я. — Это не слабость характера, а средство защиты от служебной документации.

— Генрих любит шнапс независимо от документации, — серьезно возразил Шпайдель, но уголки губ у него дрогнули. — Однако в нынешних условиях я готов признать за ним частичное оправдание.

Разговор пошёл легче. Мы обменялись несколькими ничего не значащими замечаниями о еде, погоде, местном «обществе», о том, что в Минске дороги чистят только там, где ездит начальство, а остальные улицы предоставлены судьбе и лошадям. Шпайдель говорил скупо, но его скупость не давила. Он не стремился заполнить паузы любой чепухой, как Хофмайер, и это мне нравилось ещё больше: в таких паузах человек иногда выдаёт себя сильнее, чем в длинной речи. Он не спрашивал о моём посещении госпиталя, не интересовался новой квартирой, не пытался узнать, с кем я встречался утром. Если что–то и знал из слухов, то держал это при себе. Для настоящего тылового сплетника — недостаток. Для осторожного штабного — достоинство.