Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 88 – Алексей Махров

— Вы сами–то хотели бы, чтобы весной «Центр» стоял? — поинтересовался Шпайдель неожиданно. — Или фронтовику без наступления скучно?

— Фронтовику без наступления не скучно, а подозрительно, — усмехнулся я. — Если начальство не гонит вперёд, значит, либо готовит что–то более неприятное, либо уже не может гнать. Оба варианта солдату не нравятся.

— Хорошо сказано, — одобрил Шпайдель. — Вы, Шварц, иногда выражаетесь грубо, но точнее многих штабных майоров.

— Это потому, что у меня нет майорских обязанностей, — парировал я. — Можно позволить себе роскошь говорить проще.

— Простота — опасная роскошь, — возразил Шпайдель. — В штабе за неё быстро начинают не любить.

— На фронте тоже, — отозвался я. — Если слишком просто объяснить солдатам, зачем их гонят в атаку, они могут неправильно понять заботу командования.

Шпайдель фыркнул, но сразу спрятал улыбку в чашке с кофе. Несколько секунд мы ели и пили без новых опасных тем. Зал постепенно наполнялся. У входа появились два офицера из интендантской службы, оживлённо спорящие о каких–то поставках, за дальним столиком пожилой мужчина в мундире с петлицами штабс–арцта рассказывал молодой женщине в зелёном платье смешную историю, от которой она смеялась слишком громко. Метрдотель, скользя между столами, следил за всем сразу: кто получил заказ, кто недоволен, кто важен, кто может стать важным. Ресторан работал как маленький штаб удовольствий, где тоже были свои линии снабжения, свои приоритеты, свои донесения на кухню и свои потери в виде разбитых бокалов.

— Простите, что возвращаюсь к неприятной для вас теме, герр лейтенант, но я бы все–таки посоветовал вам не ходит по вечерам в одиночку, — вдруг сказал Шпайдель. — Я не хочу читать вам наставления, но после таких историй лучше на пару дней стать скучным человеком, а не героем городских слухов.

— Вечером у меня не запланировано прогулок по тёмным переулкам, — заверил я. — Меня пригласили на карточную игру в «Палас».

— Приличные места в этом городе тоже не всегда безопасны, — скептически уточнил Шпайдель.

— Герр оберлейтенант, вы умеете нагнать страху, — усмехнулся я. — После разговора с вами хочется немедленно пойти в госпиталь к Беккеру и спрятаться под соседней койкой.

— Если бы фронтовики умели вовремя прятаться под койками, у нас было бы меньше потерь, — парировал Шпайдель. — Но тогда, боюсь, у нас не было бы фронта.

— Зато отчётов о потерях стало бы меньше, — заметил я.

— И сразу появились бы отчёты о трусости, — вздохнул Шпайдель. — Бумага не терпит пустоты.

Он произнёс это с такой искренней усталостью, что я на мгновение снова увидел не немца, не врага, не источник, а просто человека, которого война перемолола иначе, чем меня. Не в окопе, не под танками, не в снегу рядом с мёртвыми товарищами, а в штабной комнате, среди карт, цифр, чужих приказов и понимания, что каждая аккуратно выведенная строка потом превращается для кого–то в смерть или место на госпитальной койке. Сочувствия я не испытывал. Ни к немцу, ни к офицеру Вермахта. Но понимание механизма не требовало сочувствия. Я мог ненавидеть их всех и всё равно видеть, как именно работает машина.

— Вам надо отдохнуть, Ганс, — впервые назвал я его по имени, будто случайно, в тоне дружеской прямоты. — Вы выглядите так, словно ещё одна ведомость, и вас можно будет списывать в утиль.