Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 90 – Алексей Махров

Ресторан жил вокруг меня. Женщина в зелёном платье смеялась уже тише, врач смотрел на неё с усталым мужским тщеславием, интенданты у входа продолжали спорить о поставках, метрдотель провёл к столику нового посетителя, за окнами к вечеру начинал сгущаться сумрак. В этом зале Германия выглядела уверенной, сытой и почти вечной. Но я знал, что под этой уверенностью уже есть трещины: разбитые под Ярцево и Смоленском дивизии, страх перед русской зимой, нехватка техники, растянутые коммуникации, усталые солдаты и офицеры.

Я попросил счет и расплатился, оставив официанту щедрые чаевые. В гардеробе мне подали шинель, я неторопливо надел её, затянул поверх ремень, и вышел на крыльцо «Норда». Воздух снова ударил в лицо морозом, почти приятным после ресторанного тепла и запахов еды. На Кайзерштрассе стало темнее, фонари уже начинали проступать жёлтыми пятнами в сером воздухе.

Я постоял у входа несколько секунд, давая глазам привыкнуть к улице, потом неторопливо двинулся в направлении «Паласа». До назначенного времени оставалось ещё полчаса, и мне следовало хорошенько настроиться на новый раунд этой тихой подковерной борьбы.

Глава 12

10 февраля 1942 года

Вечер

До «Паласа» я добрался чуть раньше назначенного времени, хотя специально не ускорял шаг, позволяя морозному воздуху выветрить из головы слова Шпайделя. Мысль о весенней кампании я не выбросил — такие вещи не выбрасывают, если хочешь дожить до следующего утра, — но убрал её на отдельную полку памяти, туда, где хранятся факты, требующие проверки, сравнения и спокойного доклада. Сейчас впереди был «Палас», а в нём — зелёное сукно, карты, и чужие глаза. Ошибиться можно было не только ставкой, но и жизнью.

Вечер окончательно опустился на Минск. Небо над крышами стало густым, синевато–чёрным, с редкими прорезями между облаками, через которые холодно поблёскивали звёзды. Фонари на Кайзерштрассе горели ровным жёлтым светом, и снег под ними казался не белым, а золотистым, с примесью грязи, конского навоза, и угольной пыли.

В центре города немцы поддерживали видимость порядка: вычищенные тротуары, таблички на немецком, караулы у учреждений, гладко выбритые офицеры, уверенно шагающие женщины в мехах. Но стоило чуть отвести взгляд от освещённых витрин и казённого блеска, как сразу проступал другой Минск — холодный, голодный, настороженный, с тёмными окнами и людьми, которые двигались вдоль стен так, будто каждый фонарь мог оказаться прожектором на вышке.

«Палас» светился впереди всем своим показным великолепием. Бывший Дом культуры комсостава, переделанный немцами в элитный клуб, стоял на широкой улице, как чужой дворец, поставленный посреди оккупированного города специально для того, чтобы доказать: победители имеют право веселиться среди руин. Высокие колонны под треугольным фронтоном белели в электрическом свете, широкие ступени очищены от снега почти до камня, у дверей темнели фигуры часовых в шинелях, с автоматами «МП–40» на груди. Изнутри доносилась музыка — не громкая, вальс, приглушённый толстыми стенами и двойными дверями, и от этого звук казался особенно непристойным на фоне морозного города, где совсем рядом люди топили печи щепками от разобранной мебели и радовались лишней картофелине.

Павленко ждал у нижней ступени, чуть в стороне от прямого света, но так, чтобы его было видно всем, кому положено. В образе Манфреда Ланге он выглядел очень солидно: дорогое пальто с меховым воротником, перчатки из тонкой кожи, трость с серебряным набалдашником, каракулевая шапка, идеально уложенные усы и то особое выражение лица, которое бывает у богатых людей, привыкших не просить, а позволять другим предлагать им услуги. Заметив меня, он слегка повернул голову, мазнул почти равнодушным взглядом, словно встретил молодого офицера, которого пригласил из прихоти и теперь с некоторым раздражением убедился, что тот всё–таки явился.