Книга Битва за Москву, страница 123 – Алексей Махров

— Да, мне повезло, — Ганс достал ключ, щелкнул замком и распахнул дверь. Из комнаты, освещенной серым светом из единственного окна, пахнуло пылью, подгнившей едой и тем же сладковатым запахом женских духов. — Хотите… заглянуть? Я могу угостить вас кое–чем вкусным.

Его предложение повисло в воздухе, густое и неловкое. Он смотрел на меня не как солдат на офицера, а как завсегдатай гей–клуба на новичка.

Ага, вот прямо бегу, волосы назад, чтобы угоститься объедками с офицерского стола в компании вонючего пидора. Но вслух я сказал другое, постаравшись, чтобы в голосе прозвучала легкая, снисходительная благосклонность:

— Почему бы и нет. Посмотрю, как живут люди с тонким вкусом.

Ганс вспыхнул от восторга и пропустил меня вперед.

Комната была крошечной, узкой и вытянутой, как вагонное купе. Окно, завешенное грязной, когда–то синей тканью, едва пропускало скудный свет зимнего утра. Слева стояла железная кровать, застеленная серым, армейским одеялом, в дальнем углу примостился грубый деревянный стул и небольшой столик, заставленный тарелками с какими–то высохшими ошметками пищи — похоже, что Ганс любил в одиночестве хомячить «вкусняшки» с барского стола. Но главное, на что я обратил внимание — небольшие вертикальные выступы на голой стене напротив койки. Именно за этой стеной, по моим расчетам, и должен был находиться дымоход.

— Ну, вот… мой скромный уголок, — проговорил Ганс, закрывая за нами дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине гулко, как выстрел. Он повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Заискивающая улыбка сменилась жадным, нетерпеливым выражением. — Я сразу понял, Фридрих… ты не такой, как все. Ты… понимающий.

Он положил сверток на стол и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на запертую дверь, ранец соскочил с плеча и рухнул к ногам. Ганс был уже совсем близко, его дыхание, с запахом чего–то кислого, обожгло мне лицо. Твою мать, а поговорить? Не ожидал, что писарь вот так сразу, без прелюдий, перейдет к действиям.

— Ганс, подожди… — начал говорить я, но было поздно.

Он вдруг прижался всем телом, его губы, влажные и липкие, впились в шею. Одной рукой он обнял меня, другой… другой потянулся к гульфику брюк. Его пальцы принялись судорожно шарить по ткани, и наткнулись на угловатый предмет в моем правом кармане.

Ганс на мгновение замер, его губы оторвались от моей шеи. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Что это у тебя… такое твердое? — похотливо промурлыкал писарь, и его ладонь, уже целенаправленно, принялась ощупывать карман. Удивление сменилось недоумением. Машинально, как бы проверяя, он потянулся рукой к левому карману.

Сообразив, что нащупал оружие, Ганс резко отступил на шаг. Его лицо побледнело, пошлая томность исчезла, уступив место страху.

— Пистолет… — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — У тебя в кармане брюк пистолет. И… еще один. Немецкие офицеры так оружие не носят. Это… это не по уставу. Кто ты такой, Фридрих?

И тут его взгляд упал на лежащий у ног ранец, из которого вывалились два брикета с толом.

— Ты… ты диверсант? — просипел Ганс.

Время замерло. Губы писаря уже начали открываться для вопля о помощи, когда из моего рукава в ладонь выскользнул нож. Я резко ударил снизу вверх под ребра, как учил Антон Иванович, перерезая брюшную аорту. Ганс даже не успел ничего понять. Он лишь почувствовал резкий толчок, сменившийся жгучей, разрывающей болью в животе. Его глаза округлились от шока и непонимания, а изо рта, вместо крика, вырвался лишь тихий хрип. Он посмотрел на меня с каким–то детским недоумением и начал медленно оседать.