Книга Битва за Москву, страница 94 – Алексей Махров

— Ну? Что он лопочет? — спросил Володя.

— Оскорбляет, — усмехнулся я. — Называет меня сыном шлюхи, уродом, посылает на хер. Чувствуется армейское воспитание.

— Воспитанный, значит, — с виду спокойно сказал Петя, но я видел, как нервно дернулся уголок его рта.

— Сейчас мы его перевоспитаем, — холодно ответил я, доставая из рукава нож.

При виде клинка Браун сжал губы в тонкую белую полоску, и отвернулся, всем видом показывая презрение. Я не стал торопиться. Медленно, с театральной демонстративностью поднес нож к лицу пленного, давая тому возможность рассмотреть каждую царапину на стали, бритвенно–острую кромку лезвия.

— Ты не понял ситуацию, Фриц, — заговорил я тихим, почти ласковым голосом, снова переходя на безупречный немецкий. — Мы получим от тебя информацию любым путем. Сначала я отрежу тебе нос. Аккуратно, у самого основания. Потом, по одному, начиная с мизинцев, пальцы на руках. Когда пальцы на руках закончатся — перейдем к ногам. А когда и пальцы на ногах закончатся… — я, неотрывно глядя ему в глаза, опустил клинок к паху. — Отрежем кое–что еще. То, что делает тебя мужчиной. Будет больно. Невыносимо больно. Ты будешь кричать, умолять, рыдать, просить нас о смерти. И всё равно расскажешь нам всё, что знаешь.

Я говорил спокойно, ровным тоном, с ледяной, нечеловеческой убедительностью хирурга, объясняющего ход операции. И это сработало в тысячу раз лучше любых других угроз. Браун побледнел, его щеки и лоб приобрели землисто–серый, восковой оттенок. Его глаза, еще минуту назад полные слепой ненависти, вдруг наполнились чистым, животным, первобытным страхом, тем самым, что стирает все идеалы и установки. Он увидел в моих глазах пустоту. Увидел, что я не блефую. Что для меня он — не человек, а просто источник информации, объект, и я без малейших угрызений совести, методично и беззлобно, превращу его в окровавленное, бесформенное месиво, если это будет нужно для дела. Его офицерская гордость, фанатичная преданность фюреру, идея расового превосходства — всё это испарилось, как утренний туман, перед угрозой мучительной смерти.

Я понял, что он сломался и повторил свой первый вопрос:

— Зачем твою десятую моторизованную дивизию ввели в Смоленск?

— Усиление… для гарнизона… — прохрипел Браун.

— А где вы дислоцировались до этого? — уточнил я.

— В Минске, — буркнул Браун. — Мы относились к резерву Группы Армий «Центр».

— Здесь и без вас стоят две дивизии. Зачем пригнали еще одну из резерва группы армий? Какой прок от усиления гарнизона? — спросил я. — Это явный перебор. Фронт стабилизировался в сорока километрах восточнее. Гарнизону Смоленска не угрожает ничего, кроме диверсантов вроде нас. Зачем понадобилась целая, свежая, да еще и моторизованная дивизия?

Браун молчал, его глаза бегали по нашим лицам, ища хоть каплю жалости, хоть проблеск человечности, которых не было. Он колебался. Я физически почувствовал, что он знает что–то важное. За разглашение чего его расстреляет собственное командование. Я быстрым движением приложил лезвие ножа к носу немчика. Холодная сталь коснулась кожи. Браун вздрогнул всем телом, как от удара током, и, зажмурившись, простонал.

— Нет, нет, нет! Не надо резать! Я всё скажу, всё! Охрану решили усилить из–за… гостей! Больших гостей!