Книга Линия иной судьбы 4, страница 95 – Дмитрий Соловей

В магазин я ходил теперь только покупать хлеб, соль и сахар. Всё остальное брали с бабушкой на рынке. Благо сейчас имелась возможность приобретать с запасом тоже масло, сметану и молоко, поскольку у нас имелся холодильник. Рыночные цены меня совсем не пугали. Как и обещал Пал Палыч, я получил свои сорок тысяч и теперь пребывал в раздумье, куда их потратить. С учётом того, что вскоре будет реформа, то от денежной массы следовало избавляться, пока она имела реальный вес. Фантазия буксовала.

Деньги от авторских отчислений за изобретения у меня были абсолютно законными, налоги уплачены, так что прятаться от ОБХСС мне не требовалось. Однако Хрущёв взял жесткий курс на сворачивание остатков сталинского «предпринимательства» — артелей и промкооперации. Начиналась масштабная кампания против спекуляции, «легких денег» и накоплений. Оставлять крупные суммы на сберкнижке становилось просто глупо.

В апреле Никита Хрущёв объявил о прекращении выплат по всем выпускам внутренних государственных займов, которые до этого десятилетиями добровольно-принудительно выкупали граждане. Выпуск новых займов прекратили — чему люди поначалу даже обрадовались, ведь поборы с зарплат наконец-то кончились. Но вот выплаты по всем старым облигациям заморозили ровно на двадцать лет. Розыгрыши прекратились, а выкуп отложили до 1977 года.

Народ, конечно, поворчал, но всей трагедии пока не понял. У мамы этих облигаций в шкатулке скопилось примерно на двенадцать тысяч рублей. Прочитав в газете о переносе выплат, она не особо расстроилась — мол, государство же не отказывается платить, просто подождать надо. Зато я прекрасно знал, что после реформы 1961 года её двенадцать тысяч превратятся в тысячу двести. Но даже не это главное. Гасить займы начнут только в конце семидесятых, начиная с облигаций сорок седьмого года. И когда мама получит несчастные семьдесят-восемьдесят рублей за тот первый послевоенный заём, на них уже нельзя будет купить ничего путного. Это сейчас за восемьсот рублей можно два месяца прожить не особо себя ограничивая. А через двадцать лет это будет соразмерно месячной зарплате советской уборщицы. Сталинские рубли, на которые люди с трудом подписывались, голодая, превратятся в хрущёвские фантики.

Какие ещё произойдут изменения и не будет ли каких ограничений на те деньги, что хранятся на сберкнижке, я точно не помнил. Потому решил, что нужно срочно начинать их тратить. Но что ещё на них купить? Ну приобрел я в прошлом году бабушке каракулевое пальто примерно такое как у неё было до войны, но это были «копеечные» траты по сравнению с моими доходами.

Мама никогда не носила золота. Тем не менее, на восьмое марта я подарил ей серьги и перстенёк. Мама сильно удивилась, а я ответил вполне честно, что это вложение средств.

— Лучше бы ты книги купил, — ответила мама с недовольством.

— С удовольствием, — парировал я. — Где только скажи.

С этим вопросом я был перенаправлен к Зое Леопольдовне. Та начала скупать за мои деньги некие букинистические издания, справочники и кое-что из современной литературы.

Когда мне на счёт пришли те сорок тысяч, то я снова обратился к Красновой по поводу покупок. Пять тысяч отдал на обеспечение племянницы. Павел, конечно, платит алименты. Но может свозят летом ребенка на море.