Книга Линия иной судьбы 3, страница 120 – Дмитрий Соловей

— Господи, Валя… Был же нормальный техникум, распределение, ЗИП, институт вечерний… — простонал Татаринов.

— Завтра утром едешь в техникум к режимнику. — Прервал я его. — И помни: ты комсомолец, ты честный технолог, и правда на нашей стороне. Понял?

Васька покладисто кивнул. Весь день я был как на иголках, на вопросы Ивана отвечал, что мне нужно отчет о командировке готовить, в институт успею.

Василий вернулся только к вечеру. Когда он перешагнул порог комнаты, у меня отлегло от сердца — живой, пальцы целы. Но выглядел друг так, будто его три дня возили в кузове грузовика по разбитой грунтовке. Лицо серое, глаза шальные, а на воротнике рубашки — пятно от пота. Он молча прошёл к кровати, рухнул на неё прямо в пыльных ботинках и уставился в потолок.

— Ну? Живой? — я закрыл дверь и сел рядом. — На дыбу не сажали?

— Не паясничай, Хадыжа… — отозвался он, даже не повернув головы. — Меня там четыре часа мурыжили. Сначала этот, из техникума, Иван Николаевич, часа два бумаги писал, потом приехал хмурый такой капитан в штатском, посадил в «Победу» и повез на Сталина. В кабинет на третьем этаже…

— Что спрашивали? — прервал я его стенания.

— Всё! — Василий резко сел, и я увидел, как у него дрожат колени. — Про Дубинку, про Седого… Капитан этот, Морозов его фамилия, наизусть знает, кто у нас в районе дышал, а кто кашлял. Я ему про материн шантаж рассказал, про Хлыща, про кислоты и график дежурств… Он слушал, курил, в блокнот писал. А под конец говорит: «В обиду вас не дадим, Татаринов. Но и упускать Крюка из-за твоих мокрых штанов я не намерен».

Василий перевел дух:

— Они и твою фамилию знают, Валь. Морозов прямо сказал, что ты у них на хорошем счету после какого-то дела в пятьдесят третьем. И знаешь, что он велел передать?

— Ну, не томи.

— Он сказал, что я — паникер, и если Хлыщ на встрече увидит мои трясущиеся руки, то сразу всё поймет. Поэтому контролировать меня будешь ты. Морозов завтра ждет тебя в парке за драмтеатром в двенадцать дня.

Слова Васьки озадачили. Грехов у меня, как блох на бродячей собаке, и не дай бог чекистам узнать хотя бы о половине из них. Скорее всего, они просто подняли старые архивы и нашли в документах Самарина упоминание обо мне — из тех времен, когда заведующая аптекой покончила жизнь самоубийством. В дни похорон Сталина органам было явно не до мелкого комсомольца, а позже самого Самарина пустили под расстрел, подчищая бериевские хвосты. Видимо, папка осталась лежать на полке, и теперь капитан Морозов решил разыграть эту карту, чтобы показать, как много он знает.

Что ж, пусть думает, что держит меня на крючке. Сейчас меня волновала защита Васьки, потому на встречу я пошёл.

С Морозовым мы поговорили деловито, без лишних рассусоливаний. Вероятно через директора техникума он узнал, что за Ваську я встану горой, вот и пользовался этим. Составили план действий и разошлись.

Местом встречи в воскресенье Хлыщ назначил знакомый мне пустырь, где в пятьдесят втором я с Седым и Дедом Михеем пил мутный самогон.

Морозов из Комитета заранее наружку на Дубинку посылать не стал — чужаков местная шпана срисовала бы за три минуты. Вся надежда была на меня. Моя роль «живого хвоста» заключалась в том, чтобы просто быть рядом. Якобы трусливый Васька притащил на стрелку своего верного друга-студента ради моральной поддержки — эта картина укладывалась в психологию уркаганов безупречно. Хлыщ должен был увидеть именно то, что ожидал: испуганного пацана и его кореша, принесших добычу.