Книга Линия иной судьбы 2, страница 2 – Дмитрий Соловей

— «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь…»*

Вокруг тут же прыснули со смеху. Стоявший рядом толстяк в очках ехидно подхватил, картавя:

— Надо же, к нам в класс прислали героиню Эдуарда Багрицкого! Ты из какого лазарета сбежал, Валюша? Нам тут девичий кружок рукоделия открывают?

Внутри у меня всё закипело. Терпеть подобное остроумие я не собирался.

— Поэму Багрицкого, я смотрю, вы осилили, — холодно заметил я. — Образованные, значит. Только классику читать надо внимательнее. Там стихи о пионерке, а перед вами стоит комсомолец. И если кто-то здесь путает мужское имя с женским, то с логикой у него куда хуже, чем с литературой.

Улыбки сползли с лиц парней. Нас тут же обступили другие десятиклассники, предвкушая первосентябрьскую драку. Мой спокойный тон им явно пришёлся не по вкусу. Или они просто не ожидали, что я узнаю эти строки? Так у меня мама литературу преподаёт.

— Так, десятый «Б», отставить петушиться! — раздался голос откуда-то сбоку.

Толпа расступилась, пропуская невысокого, но ладно сложенного парня. В отличие от нас, он был не в серой гимнастёрке, а в строгом тёмно-синем закрытом кителе. На груди поблёскивали не только комсомольский значок, но и тяжёлый эмалевый знак «Сталинец». Явно какой-то местный активист.

— Хмель, опять твои орлы авторитет перед новенькими зарабатывают? — строго спросил он, глядя на моего, хм… оппонента. — Директор на крыльце, а вы тут цирк устраиваете. Забыли, какой сегодня день? Выпускной класс, а ведёте себя как семилетки!

— Да брось ты, Коля, мы просто стихи вспоминали, — буркнул Хмель, растеряв весь свой лоск и демонстративно поправляя фуражку.

«Активист» повернулся ко мне.

— Новенький? Комсомолец? Я Николай Воронов, секретарь комсомольской организации школы. Фамилия?

— Жериков. Валентин Жериков, — ответил я. — Перевёлся из Хадыженска. Мама — учительница, получила назначение в Краснодар, вот мы и переехали.

Воронов понимающе кивнул и задал следующий вопрос:

— Понятно. Только как ты в Одиннадцатую-то попал, Жериков? У нас тут перебор по всем спискам, классы трещат.

— Из-за иностранного языка, — ответил я. — В прежних школах меня определили в английскую группу. Когда летом мы переехали сюда, в обычных районных школах свободные места оставались только в немецких классах. А мне ведь в десятый, выпускной. Одиннадцатая школа оказалась единственной в центре, где в десятом «Б» была сильная английская группа.

— А-а, «англичанин», — протянул Воронов с заметным уважением. — Ну, тогда понятно. Ты из Хадыженской организации снялся? Комсомольский билет при себе?

— Да, вот, — я залез в боковой карман гимнастёрки и достал красную книжицу. — Только… Николай, тут такое дело. Я летом работал в аптеке. Взносы за июль и август у меня не уплачены.

— Молодец, Жериков. Сознательность одобряю. После линейки зайдёшь в пионерскую комнату на втором этаже. Я приготовлю ведомость, прикрепим тебя к ячейке 10-«Б» и оформим уплату взносов. Мелочь есть?

— Найдётся, — улыбнулся я.

В этот момент над двором разнёсся резкий дребезжащий звон школьного колокольчика. Кто-то из учителей энергично тряс его, созывая учеников. Разговоры тут же смолкли. 10-«Б» встал в линию, выравнивая строй по росту.

На крыльцо к микрофону, соединённому с огромным трофейным рупором на фасаде, вышел директор школы. Это был Николай Дмитриевич Иванов.