Книга Линия иной судьбы 2, страница 77 – Дмитрий Соловей

Слышал одну историю, мол, местные милиционеры в погоне за преступником в эти камыши никогда не суются. Если преследуемый нырнул в заросли — пиши пропало. Отыскать там человека нереально.

Пошарив под ногами, я нашёл какой-то камень, потом кусок окаменевшего цемента. Размахнулся и швырнул их в камыши. Борис, может, и не понял, зачем я это сделал, но тоже подобрал что-то и кинул следом.

— Сюда! — прошептал я и потянул его в сторону, туда, где темнел ещё один забор.

Перепрыгнув через него, мы попали явно на другой участок — весь заросший и неухоженный. Что-то сделать и куда-то убежать мы не успели. Цыгане, правда, уже без собак добрались до того места, где мы выскочили к Карасуну.

Я рухнул на землю прямо там, где стоял, Борис свалился рядом, и мы замерли, прислушиваясь.

— Куда они делись? — донеслось из темноты.

— В камыши, наверное, ушли! Я слышал, как они через них ломились.

Несколько минут мужчины ещё постояли у берега, потом начали отходить. Мы продолжали лежать неподвижно. Только когда голоса совсем пропали, Борис выдохнул:

— Ну… Хадыжа… — прохрипел он, утирая пот со лба грязной ладонью. — Сдали… сдали нормы… по ГТО, мать его…

Прогулочка, действительно, получилась что надо. За один вечер отгрести и от Дубинки, и от цыган. А план слежки за полицаем провалился с треском.

— Нельзя в этом районе вечером ходить, — пришёл Борис к очевидному выводу.

И я с ним согласился.

Следующий день был суббота, у Бориса короткий рабочий день. Прикинув и так и эдак, он договорился, что выйдет в ночную смену с воскресенья на понедельник, а за это возьмёт отгул на понедельник. Отгул Борису дали… на четверг.

Не сильно это меняло наши планы. В субботу вместе походим, а потом друг хотел покараулить полицая уже с самого утра. В любом случае помочь ему я не смог бы: с понедельника начиналась учёба в техникуме.

Так что в субботу примерно в районе трёх часов дня мы снова топтали по Вишняковой, после по Карла Либкнехта и далее по нужному переулку. Вечером и ночью Дубинка принадлежала шпане и цыганам, зато днём она жила обычной сонной жизнью частного сектора.

Борька, к слову, придумал гениальный план. Актёрская натура в нём всегда требовала выхода и достойной публики. Он решил прикинуться человеком, который ищет съёмное жильё. Не мудрить, не сидеть в кустах, а совершенно открыто войти в нужную калитку и спросить, кто здесь сдаёт комнату. Мол, ему баба Нюра, которая семечками торгует, сказала.

Таких «баб Нюр» в Краснодаре не счесть. У нас на углу Коммунаров и Калинина постоянно сидела одна. Борька одно время у неё семечки покупал, пока я не взялся за воспитание.

— Ты же будущая творческая интеллигенция. Элита, — пристыдил я его. — Лузгать семечки и плевать на улице будешь, когда тебе в фильме дадут роль станичного парня.

Борька тогда немного обиделся. Но покупать семечки перестал. Не знаю, может, он тёмной ночью под одеялом их грызёт, чтобы не портить имидж будущей творческой интеллигенции.

Проверив нужный нам переулок, никого подозрительного мы не заметили. Две девочки лет пяти-шести возились у одного дома, а больше прохожих не было.

Раз опасности на данный момент не предвиделось, я остался стоять за углом, поглядывая по сторонам. Мало ли кто в переулок свернёт, а Борис отправился давать представление.