Книга Линия иной судьбы 2, страница 81 – Дмитрий Соловей

Боря повторно укоризненно на меня посмотрел. И правда, ну что он может здесь показать?

— Тут же не театр, — обвёл я руками окружение, — не сцена.

— На сцене каждый дурак сможет, — неожиданно влез с замечанием Василий. Похоже, мои хвалебные оды в адрес левого чувака ему не понравились.

— Боря может петь, — припомнил я, как они с бабой Лизой пели. Парни заржали, а мне прямо обидно за друга стало, и я добавил: — Он и песни, и музыку сам сочиняет!

— Ну спой из своего, — снова подначил Васька.

Вздох со стороны Бори стал ещё более горестным.

— Гитары нет, — нашёл он довод. — Была, но её конфисковали.

Седой прищурился. Впервые в разговоре прозвучало что-то более серьёзное, чем наш трёп с Василием.

— Отец? — уточнил он у Бориса и, получив кивок, спросил: — Статья какая?

— Пятьдесят восемь — десять* — осторожно ответил Боря и добавил: — С конфискацией. Даже гитару забрали.

Седой на секунду замер, переваривая услышанное, а потом коротко, понимающе кивнул:

— А-а, за язык, значит… Смелый был, выходит. Ладно, за язык у нас полстраны сидит.

Выражение глаз у парней немного изменилось. Они привыкли считать «политических» людьми чужими, опасными, но Борин отец оказался обычным мужиком, который ляпнул лишнего, пошёл против системы и лишился всего. Не берусь судить своими пьяными глазами, но мне показалось, что о стороны шпаны появилось некое уважение. Борис для парней не был таким, как я, «образцово-показательным», — теперь он показался им более своим.

И мне вдруг чертовски захотелось утвердить его в этом качестве. Чтобы прямо вся Дубинка Борьку уважала! И я начал напевать мелодию:

— Тада-да, тадада-да, дададада… Борь, помнишь, ты сочинил сразу после ареста отца? Слова ты ещё не все придумал. Можно сейчас досочинить.

Борис, похоже, уже со всем смирился и молча терпел, пока я устраивал тут «показательные выступления». А я надеялся, что он мне подыграет и не станет отрицать, что придумал мелодию.

Обратившись к Седому, я спросил:

— Песня не закончена. Ты бы про что хотел? Мелодия есть, прямо сейчас и допишем.

Седой заржал, но сквозь смех стал перечислять, что ему нужно.

— Вон солнце садится, — кивнул парень на красивый закат. — Пусть про солнце будет.

— Василий, ты тоже высказывай пожелание. Все говорите, что нужно спеть, — широким жестом разрешил я.

И со всех сторон понеслось:

— Море и чтобы ветер. Лодка с парусом.

— Волки позорные!

— Розочку**, — писклявым голосом, явно придуриваясь, предложил Шмель.

Что там у воров роза означает, я спрашивать не стал, да и сам не вспомнил. Похлопал себя по карманам и сообщил широкой публике, что, увы, писать слова песни некуда.

Борис заметно приободрился. Видимо, решил, что сочинительство песни обойдёт его сегодня стороной.

Да ща-а-ас!

— Ой, развеселил, — продолжал ухахатываться Седой. — Подожди, схожу отолью и продолжим. Шмель, дуй к Бандуре. Тащи гитару и то, на чём писать.

Седой отсутствовал минут пять. Неожиданно компания парней на бревне зашевелилась. Я было подумал, что они сейчас куда-то уйдут, но оказалось, что к нам подошли ещё три человека. Явно из местных и, судя по всему, более авторитетные лица, чем эта молодёжь. Двум подошедшим мужикам было под тридцать, а возраст худого, сгорбленного старика я не взялся бы определить. Но наколок на нём хватало с избытком. Знающие люди наверняка могли по ним прочитать всю его непростую судьбу.