Книга Линия иной судьбы 1, страница 112 – Дмитрий Соловей

Поезд оказался переполненным. Вместе с нами ехали такие же родители со школьниками, рабочие нефтепромыслов, железнодорожники и военные. Доехали быстро, а вот в городском магазине пришлось отстоять длинную очередь.

— Следующий! — наконец крикнула продавщица.

Мама достала из сумочки направление из школы и деньги.

— Форму для девятиклассника, пожалуйста. Рост третий. Ворот тридцать шестой. И фуражку.

Продавщица скрылась в подсобке и вскоре вернулась с целой стопкой аккуратно сложенной одежды.

Гимнастёрка оказалась сшита из плотного серого шерстяного сукна. Когда я натянул её через голову, жёсткий воротник-стойка сразу упёрся в шею. Брюки были из такой же ткани — тяжёлые, добротные, явно не на один сезон.

Потом продавщица протянула широкий кожаный ремень с массивной латунной пряжкой. В центре сияла большая буква «Ш», окружённая дубовым венком. Она ловко затянула ремень у меня на талии и удовлетворённо кивнула.

— Вот теперь настоящий старшеклассник. На пару лет точно хватит.

Последней примерили фуражку. Она была того же серого цвета, с чёрным лакированным козырьком и блестящей латунной кокардой. В зеркале на меня смотрел совсем другой человек. Строгий советский девятиклассник начала пятидесятых.

Утром тридцать первого августа я сидел на бревне возле школьного забора и натирал латунную пряжку ремня пастой «Асидол», которую одолжил у Степана Егоровича. Металл уже сиял так ярко, что на солнце казался золотым.

Из-за угла школы появились Толик с Мишкой. Пацаны лениво крутили длинную хворостину, сбивая ею высохшие шляпки подсолнухов. Заметив меня, ребята остановились.

— Ого, — присвистнул Толька, разглядывая серую фуражку с кокардой, примеряя её на себя. — При полном параде будешь?

— В девятый класс завтра, — ответил я, застёгивая ремень. — Вот и пришлось в Туапсе за формой ехать.

Мишка молча пнул носком ботинка сухой ком земли.

— Девятый… — тихо сказал он. — Нашей семье такие деньги не потянуть. Меня отец в ФЗО оформляет. На бурильщика пойду. Егорыч говорит, профессия хорошая, без работы не останусь. Через год уже сам деньги зарабатывать буду.

В его голосе сквозила явная обида, прикрытая напускной гордостью. Толька промолчал, лишь крутанул в пальцах хворостину. Я же почувствовал себя неловко. Вот такое социальное неравенство в идеализированном советском 1950 году. Образование — это привилегия обеспеченных.

Первого сентября к восьми утра школьный двор заполнился гулом голосов. Девчонки в белых фартуках и с белыми бантами стояли отдельной стайкой у левого крыла — у них были свои классы. Наш же, девятый «А», выстроили у правого входа. Школа одна, но разделение на мужские и женские классы здесь имелось.

Из шестнадцати парней в моем классе по возрасту — четырнадцать-пятнадцать лет — подходили от силы человека четыре, включая меня. Остальные были переростками.

Рядом со мной стоял широкоплечий парень с густой чёрной щетиной на щеках и тяжёлыми, натруженными руками. На его гимнастерке, в отличие от моей новенькой, не было латунной бляхи — обычный брезентовый ремень.

На крыльцо, тяжело опираясь на костыль, вышел Степан Егорович. На его парадном пиджаке глухо зазвенели медали: «За отвагу», «За оборону Кавказа» и орден Красной Звезды. Школьный двор мгновенно затих. Настоящий фронтовик обладал авторитетом, который не снился ни одному современному завучу.