Книга Дева, муж и свекровь-дракониха, страница 21 – Дарья Адаревич

— Ты ничего не знаешь!

— Так расскажите. Нам предстоит жить в одном доме, я не хочу быть врагами.

— Тогда просто слушайся! Тебя в общине не научили слушаться?!

— Они пытались.

— Почему мой сын выбрал тебя? Почему не нашел кого-то получше?

Получше? Потому что я самая молоденькая из общины.

— Но дело сделано, — говорю, встречаясь со свекровью взглядами. — Я здесь, я часть этой семьи.

— Хорошо, что тебя пока мало кто видел, — свекровь плюет на пол и демонстративно покидает комнату, оставляя меня стоять в замешательстве.

Жаль, что не вышло поговорить с той старушкой-графиней. Я бы расспросила про трагедию братьев Ловласс, разобралась бы кто «хороший» брат, а кто брат-«негодяй». Радуясь избавлению от свекрови, но при этом ощущая непреодолимую тяжесть, возвращаюсь в свои покои. Иду тихонько, но никто и не замечает.

Захожу в спальню и обреченно смотрю на себя в зеркало. На это уродливое платье, добавляющее сто лет к возрасту и сто килограммов к весу. На короткие топорщащиеся волосы. Смотрю и на глаза наворачиваются слезы от бесконечной усталости.

— Отлично сработано, — за спиной звучит уверенный голос Ловласса. — Прошли, и никто не заметил!

Тут он замечает мои слезы.

— Эй, что случилось?

В его голосе искренняя забота. Забота, которой мне так не хватало последние четырнадцать лет. Подкупающая забота.

— Я уродина, — плачу я, прямо как маленькая девочка.

— Кто?

— Уродинаааа.

Ловласс смотрит на меня, как на умалишенную, словно не верит, но, когда мои слезы становятся горче, он все-таки открывает рот.

— Это неправда, — говорит Ловласс серьезно и очень медленно.

Розовое платье. Слишком большие рукава, отсутствующая талия. В общине подруг-отшельниц красота не приветствовалась, и никто никогда не замечал ничью красоту или не красоту. Я знала только, что подруга-старейшина не очень красивая, а девушки на пристани, в длинных платьях, с плетеными прическами — красивые. Я хотела быть как они, но подруги твердили, что я буду как они. Что мы все должны быть одинаковыми, и, что с годами я стану, как старейшина.

— Смотри! — Ловласс хватает меня за плечи и поворачивает к зеркалу. — Смотри же! На свои глаза. У кого еще твои глаза? Они потрясающие, в них целая история.

Кто бы говорил про глаза. У самого-то глаза — как драгоценные камни, сияющие и чарующие, а у меня простые карие.

— Смотри на свое лицо! — командует Ловласс. — Ну же. Это лицо женщины, из-за которой начинали войны. Лицо женщины, которую рисовали художники и воспевали поэты. Это лицо полное жизни, лицо… Ты дура, если считаешь себя уродиной!

Смаргиваю. Он назвал меня дурой?

— Тебе что никто никогда не говорил о твоей красоте? — искренне не понимает Ловласс. — Никто комплементов не делал?

Облизываю пересохшие губы, он же это сейчас не в самом деле?

— Я жила в общине подруг-отшельниц, — бормочу я. — Мы самые некрасивые женщины.

— И слепые, я полагаю?

Перевожу на Ловласса.

— Слушай, Амелия, — Ловласс поднимает мой подбородок, смотрит прямо в глаза, прямо в душу. — Никогда не сомневайся. Ты красивая. Очень, я даже… Я тебе это говорю, как мужчина.

Сглатываю. Это такие неожиданные слова. И самые теплые в моей жизни. Сквозь слезы проступает улыбка.

— Плевать на волосы, плевать на платье, — продолжает он. — Тебя ничто не испортит.