Книга Золотая тьма. Том 2, страница 142 – Игорь Осипов

Стаканыч тоже встал, хлопнув ладонью по подсумкам. Вроде бы ничего не потерял.

— Куда ни плюнь, везде нечисть, — проговорил Сизов, а потом поправился: — То есть духи.

Женщина даже не повернула голову и пошла вперёд, рассекая пшеничное море, как ледокол — арктические льды, и прапорщику только и оставалось, как идти следом.

А вскоре золотое море кончилось, и началось другое — зелёное, испещрённое яркими цветками разнотравья и глубиной по бедро. И в том море паслось несколько дурных страусов и девяток зебр.

При виде людей они оторвались от поедания травы и взволнованно подняли головы, но с места не убежали, лишь провожая нарушителей спокойствия нервными взглядами.

В стороне оставался Керенборг, мелькнула запертая на засов мельница, откуда мельничиха наверняка сбежала до поры, пока нашествие псоглавых не кончится. А что обезьяны могут там пограбить? Муку и зерно. И больше ничего. Самое страшное — спалят дотла, но ведь не убьют же. А мельницу и новую сделать можно, главное, жернова на месте останутся. Эти каменюки хрен, кто утащит. Да и не нужны они никому, кроме самих мельников.

Меж тем лес приближался. А через час тяжёлого марш-броска, от которого уже плыло перед глазами и пот заливал лицо, добрались до первых деревьев и тени.

Женщина опустилась на колени и осторожно положила дочь на лесную подстилку.

Она закрыла лицо руками, всхлипнула разок, а потом тряхнула головой и посмотрела на Сизова.

— Добрый халумари, не пойми меня превратно, — проговорила она с мольбой в голосе: — Но ты обещаешь, что её вылечат?

— Не обещаю, но шанс большой, — проговорил землянин, поморщившись. Он хотел сплюнуть на траву, но вспомнил о вредном старом духе и передумал. Вдруг обидится. Кто их, этих потусторонних, знает. У них тараканов в голове тьма-тьмущая. И все нечеловеческие. Или человеческие, но с лютой шизофренией.

— Блага, — с кивком проронила женщина свою фирменную фразу.

А потом вдруг выпрямилась во весь рост и принялась раздеваться.

Глава 25 Побег

Стаканыч, приподняв от неожиданности брови, наблюдал, как жрица расстёгивает ритуальный фартук, кожаный ремень и алый шёлковый пояс. Следом она стянула с себя оранжевую рясу, под которой не было ничего.

То есть совсем ничего. И в этом обнажении не виделось чего-либо постыдного. Соблазнения, увы, тоже не было — зато оно ощущалось как незнакомый ритуал. Чем, собственно, и являлось.

Женщина, оставшись только в обуви, быстро, но аккуратно свернула одежду и сложила в сумку.

Затем она достала небольшой ножик, немного подумала и сделала небольшой надрез на боку на груди примерно на уровне сердца. По рёбрам и бедру тут же побежала тонкая тёмная струйка.

Сизов смотрел и не вмешивался.

А жрица испачкала кровью ладонь и провела рукой от горла до паха, оставляя на коже неровную красную полосу.

— Пойдём, добрый халумари, — проговорила женщина. Она убрала нож, перекинула сумку через плечо, а затем присела и осторожно подхватила дочь.

— Может, носилки сделаем? — спросил Сизов, глядя на пошатнувшуюся женщину, которая уже была на грани того, чтоб просто упасть без сил.

Жрица молча повернулась и некоторое время смотрела на землянина с остекленело-пустыми глазами.

— У-у-у, — тихо протянул Сизов, помахав рукой перед лицом женщины.