Книга Золотая тьма. Том 1, страница 43 – Игорь Осипов

— Они пусты, — мягко протянула шестирукая демонесса. Хотя неясно, женщина ли это, или же просто голос похож.

Из-под накидки раздался протяжный печальный вздох, и демонесса опустилась на траву… наверное, на колени, но непонятно, есть ли у неё вообще ноги. Верёвка натянулась, и Хлоя чуть не упала, но сумела вцепиться в тонкую нить руками и удержаться на ногах. И ведь, если упасть ничком, эта тварь наверняка поволочёт по земле, как тюк соломы, даже не заметив человеческого веса.

А демонесса продолжила:

— В них больше нет жизни. Нет силы, которой можно дышать.

И вдруг тварь резко поднялась и протянула руки к женщине.

Хлоя не успела даже опомниться, как на горле сомкнулись холодные пальцы. Будто верёвки мало.

А ещё одной рукой оно вцепилось в свисающий с груди знак Небесной Пары и натянуло цепочку. Чёртова дюжина глаз приблизилась почти в упор к лицу женщины, а край накидки многорукой демонессы касался волос Хлои. Но даже тогда было невозможно различить ни лица чудища, ни звериной морды — только лишь блеск глаз, словно висящих в пустоте.

Женщина зажмурилась и попыталась отвернуться, но не получалось. И сердце в груди билось, как дурное, обжигая жилы изнутри холодным страхом.

— Дай! — лепетал безумный трупик древнего народца.

Тварь застыла, а потом сорвала с груди Хлои знак, с силой швырнула о землю и задрала голову к небу, глядя на мерцающие в прорехах облаков звезды. Так и стояла некоторое время, словно в ступоре. Словно купец на пепелище своих амбаров с товарами. И денег нет, и продать уж более нечего.

Тем тяжелей была эта тишина.

А потом демоница опустила голову к самой земле, тонкие пальцы свободных рук сжались в кулаки, скомкав в них палую листву. Так она замерла ненадолго, а потом сдавленно выдохнула и подняла все свои тринадцать глаз на Хлою.

— Хочешь жить?

— Да, — попытавшись сглотнуть и смочить пересохшее горло, крякнула женщина.

— Зови меня госпожа Ламинара, — протянула демонесса. Она опять тяжело вздохнула: — Я была одним из младших божеств некогда жившего в этих краях народа… Вы зовёте их потеряйцами. Сейчас они всё лишь пустая нежить, а я никто, но в моих планах снова занять достойное меня место. И ты будешь жить, покуда полезна мне.

* * *

Край неба подёрнулся предрассветной серостью.

Местные называют это амане́ццо, что дословно переводилось как утрене́ло. А почему бы и нет? Ведь есть же слово вечерело.

В целом с момента переезда в лесной домик прошли всего-то сутки, а кажется, словно целый месяц.

Генерал стоял на берегу запруженной речушки, и опять с кружкой кофе. Ночью в лесу что-то выло и орало так, словно на кол посадили собаку Баскервилей, и ей ещё волки подпевали. Жуть, как страшно. Пробрало даже Петра Алексеевича, привычного к местным приколам.

Но до самого утра было тихо, и сейчас хмурое небо дарило лёгкую морось и всепроникающую серость. От мороси гладь старинного пруда покрылась едва заметной рябью, будто поверхность пруда затёрли наждачкой, и она стала матовой. Блестела сыростью листва берёз, трава и камуфлированные борта военных машин. Над поляной перед домиком тихо тарахтел генератор, а ответственный за него боец сливал с топливозаправщика в канистру солярку, чтоб пополнить бачок этой переносной электростанции.

Пахло топливом, гретыми пайками и дровами — барон разместился в покоях маркизы, а там был огромный камин, и грех его было не попользовать. Ночью вообще было прохладно — местные строения не отапливались. Потому и сам генерал, и бойцы ютились в спальных мешках.