Книга Можно и так сказать, страница 106 – Анна Матвеева

Из четвёртого тома Гоголя, где был как будто специально помещен «Театральный разъезд после представления новой комедии», выпал длинный конверт. Странно, ни он, ни Руся, ни сестрицы не заметили его во время той бесславной уборки… Кажется, за Гоголя отвечала Галина. Или Эра?

Предчувствуя встречу с очередным Ильичом, Нуров раскрыл конверт и вытащил оттуда четыре листа подслеповатой машинописи под железной скрепкой.

«СЕСТРА МОЯ, МОСКВА» – был озаглавлен текст. Имя отсутствовало, но автор явно взывал к Пастернаку. Или к Платонову. Листы так слежались в конверте, что на сгибах текст был читаем с трудом.

И это была пьеса – начало пьесы. Среди главных героев, перечень которых занимал половину первого листа, значилась девушка по имени Москва. Точно, Платонов, а впрочем, судя по состоянию черновика, он был напечатан давным-давно, когда недописанная повесть мастера ещё не была реконструирована – это произошло в девяностых. Что ж, идеи носятся, глаза боятся, руки делают, а ноги – бегают, незатейливо пошутил сам с собой Нуров, гадая, понравилась бы эта шутка Веронике?

Ему всё чаще казалось, что никакой Вероники в природе не было – что он встречал Новый год наедине с собой, с собой же гулял по скверам и паркам Выселок, с собой же вёл язвительные споры. Он не помнил, как выглядит Вероника, он столько раз стучал к ней в дверь, столько раз морозил зад на балконе, пытаясь различить руку с сигаретой в соседнем окне, – и всё было зря, всё задаром.

Хотя что он знает о таинственном «зря», к которому взывают в тяжёлый миг все люди?

Найденная пьеса ударила ему куда-то в кадык с первых же слов – он поперхнулся, на глаза выступили крупные, как в кино, слёзы. Вампилов или не Вампилов, эти страницы писал не человек, а гений. И всё обрыва… всё обрывалось на полуслове.

Тщетно Нуров пролистывал по страничке оставшиеся тома Гоголя. И «Театральный разъезд», раскрытый на диалоге «Литератора» и «Неизвестно какого человека», как будто издевался над ним:

«Сюжет невероятнейший. Всё несообразности; ни завязки, ни действия, ни соображения никакого».

Вместо того чтобы подцепить цитату пинцетом и аккуратно перенести в файл, Нуров лишь скользнул по ней горестным взглядом.

Ему нужно было найти продолжение той пьесы – Вампилова или не Вампилова.

Без всякого уважения он стал торопливо хватать книги с полок, одну за другой – как делают телевизионные сыщики во время телевизионных обысков, бросал их на пол, наслаждаясь своим кощунством, оправданием которому могло быть только одно – на кону жизнь.

Вскоре вся комната была завалена книгами, Нуров сморкался и кашлял, из указательного пальца, порезанного бумагой, капала кровь – падала на пол красивыми алыми каплями, похожими на маленькие шестерёнки.

Где-то совсем рядом завыла кошка, кто бы подумал, что кошки умеют выть.

«А ведь я бы мог дописать эту пьесу, – думал Аркадий, слизывая кровь с пальца. – Или сделать её сердцевиной романа и назвать его – “Пьеса”!»

— Мизанабим, – сказал кто-то ему в спину, и он от неожиданности вздрогнул. – Никто не любит мизанабим.

Вероника стояла прямо посреди комнаты, улыбаясь широко и ласково.

— Мизанабим всех раздражает, – продолжала она, не обращая внимания на валявшиеся повсюду книги. – Сноска постраничная: художественный приём, когда внутри одного произведения спрятано другое по принципу матрёшки, мизанабим всегда раздражает читателей, и прибегать к нему следует лишь в случае крайней творческой необходимости.