Книга Можно и так сказать, страница 45 – Анна Матвеева

«Идеи вековечны и глубоки только у гениальных авторов; но разве гениальность обязательна для всякого смертного?»

(Илья Репин)

«Я не хочу описывать своё творчество, так можно легко дойти и до программных заявлений».

(Эдвард Мунк)

«Публика не имеет никаких прав на артиста. Артист никогда не станет сам платить за места».

(Анри де Монтерлан)

«В конце концов неважно, чего я достиг в жизни; важно, что я каждую минуту жил».

(Юрий Олеша)

«Религия есть искусство для тех, кто творить не может».

(Райнер Мария Рильке)

«Лишь тот талантлив, кто знает всё естественным образом; те же, кому пришлось учиться в поте лица, подобны ненасытным и крикливым воронам, тщетно каркающим при виде божественной птицы Зевса».

(Пиндар)

«…Компоненты жизни любого человека можно свести к трём важнейшим факторам: призванию, обстоятельствам, случаю. Написать чью-либо биографию означает суметь выразить эти три величины через уравнение».

(Хосе Ортега-и-Гассет)

«Публика судит о писателе только по его последней книге».

(Оскар Уайльд)

«Я снова начал лошадь».

(Леонардо да Винчи)

Я понял, понял! – радовался Нуров, безуспешно пытаясь сбить прилипшую к штиблете грязь. – Экологический парк! Эко-парк.

— Ничего вы не поняли, – Вероника упорно говорила ему «вы», что было, вообще говоря, неприятно, учитывая, что они практически ровесники. – Не экологический, а экуменический. Эку-парк.

— Эк его, – плоховато скаламбурил писатель, и на бледных губах Вероники расцвела такая же бледная улыбка. Вспыхнула на секунду – и тут же пропала. А сама Вероника уже тянула из пачки очередную сигарету.

Нурова не прельщали бесцветные женщины с явными следами душевной боли в глазах. Он любил энергичных, ярких, заметных, как Руся, или ослепительно красивых, как Софья. Мимо его женщин невозможно было пройти не обернувшись. Мимо Вероники люди ходили как мимо любого дерева на Выселках.

И всё-таки она запомнилась ему в тот день пожара – одна из всех по-настоящему запомнилась, при том что он уже научился различать своих новых соседей и здоровался на всякий случай с каждым: примелькалась полная девушка, которая разъезжала исключительно в такси, подросток с особенностями развития, шустрая старуха в очках с яркой оправой и старик с гигантским псом, которого Нуров жутко боялся – не пса, а старика. Тот был в приемлемой стадии маразма, позволявшей гулять без присмотра, но комментировал всё, что видел, громко и злобно. Увидев впервые Аркадия, решившего по наивности своей представиться и сказать, что он здесь, так сказать, новосёл, старик заявил, что никогда не поверит, будто бы такой типчик переехал по своей воле на Выселки, что у него явно есть грешок за душой, да не один, что старик немного подумает и точно скажет, что это за история… И всё это произносилось громким, жирным каким-то голосом, с неподражаемым московским выговором. Пёс сидел при этом у ноги старика с виноватой мордой и старался не встречаться глазами с писателем. Аркадий, еле отделавшись от этой парочки, решил избегать её любой ценой – и, выходя из подъезда, первым делом оглядывался, не идёт ли там этот Сенекс Иратус^[1]. Если видел знакомую грузную фигуру с собакой, нырял обратно в подъезд, поднимался на пролёт и пережидал, пока сосед доковыляет до своей квартиры на первом этаже.