Книга Можно и так сказать, страница 71 – Анна Матвеева

— Ты так старательно заботишься о себе из будущего, что для себя из настоящего почти ничегошеньки не остаётся.

Людвиге упорно не давала покоя никотиновая трезвость Русуданы – надо было срочно выгрести к безопасному участку беседы и закрепить полученный успех (теперь Людвига будет каждый день спрашивать о пьесе Нурова, в этом никаких сомнений).

— Помнишь победительницу Главной премии? Лизу Андрееву?

Людвига почесала в затылке зажигалкой:

— Страшненькая девочка в сарафане? Помню, а что она? Тоже пишет пьесу?

Руся вздрогнула:

— Надеюсь, что нет.

— Да ладно тебе! – рассмеялась Людвига. – Чаще всего хорошие прозаики – беспомощные драматурги, не устану повторять. И наоборот. Может, дело в том, что, добившись успеха в одном виде творчества, трудно состояться в другом. Идёшь туда с уже наработанным опытом, но он там почему-то не годится. Речь даже не про вид, а про подвид творчества! Рисовать или петь прозаик не исключено, что научится, но пьесы – это другое. Это вершина всего, знаешь ли. Театр…

Ну, понеслось, – обречённо подумала Руся. Она любила Людвигу, но в такие минуты терпеть её не могла. Валентин, похоже, тоже загрустил – спрятал морду в лапы и лежал в драматической позе, до смешного напомнившей позу убитого Кира в злополучном «Анабасисе».

— Театр – это … Театр это не просто… Театр, не устану повторять … – вещала Людвига, не замечая, что подруга её не слушает – честно говоря, это было и не нужно. Руся, механически кивая, думала о том, что все театральные люди довольно-таки странные, «у нас в литературе народ куда более предсказуемый». Вот взять ту же Соньку. После провала «Анабасиса», который Нуров переживал не хуже Чехова (жаль, что сходство между ними тем и заканчивалось), она вдруг воспылала к неудачливому драматургу великой страстью. Бросила своего тогдашнего любовника (Сергей, Олег, как-то так), довольно зажиточного и симпатичного, – и последовательно домогалась Аркадия на глазах у всей театральной и литературной Москвы. Её совершенно не смущало присутствие в жизни Нурова законной жены и несовершеннолетнего на тот момент сына. Неуспех Аркадия как будто пробудил в Соньке дремавшие чувства – сострадание, нежность, едва ли не материнскую заботу. «У меня всегда всё по любви!» – так называлось большое интервью с Сонькой, вышедшее в бортовом журнале крупных авиалиний сразу после того, как она выкурила Русю из квартиры на бульварах. «По любви-то по любви, – думала Руся, не забывая механически кивать, – но и про бабло ты ни на минуту не забывала, коза тобольская!» Самый верный способ испортить настроение Соньке – это спросить, как там дела в Тобольске. «Вообще-то я живу в Москве!» – взвивалась она факелом, не желая обсуждать малую родину, где проживали её родители и пара младших братьев. Симпатичный, кстати, городок. С кинофестивалем.

А ведь и правда, продолжала размышлять Руся, провал Нурова-драматурга привёл к нему Соньку, тогда как неуспех Нурова-прозаика забрал её от него в один миг. Даже если допустить, что эти два события никак между собой не связаны – хотя Русю не провести, в Москве всё накрепко связано одно с другим, – даже тогда картинка складывается довольно логичная.

А как Сонька откликнулась на известие о том, что Нуров пишет пьесу! Не проявлявшая к нему никакого интереса больше месяца, она вдруг начала названивать ему на старый номер, не догадываясь о том, что телефон – у Руси. Как в детективном сериале, бывшие супруги держали связь с помощью кнопочных мобильников, а соцсетей у Аркадия и прежде не было. Хоть узвонись, – мысленно злорадствовала Руся, глядя, как на экране беснуются электронные цифры Сонькиного номера. – Хоть узвонись! Шиш тебе!