Книга Можно и так сказать, страница 68 – Анна Матвеева

наталья (очнувшись после забытья). Господи, какая духота! И голова болит. И снилась какая-то чушь. Будто бы та кукла сидит сзади нас и подмигивает.

мадина. Ты хотя бы поспала, а я не могу никак, не получается.

авиталь. Это всё от духоты.

…Самую зрелую из главных героинь, Авиталь, он мог бы сравнить с Вероникой – да вот беда, лишь только соседка исчезала из поля видимости, как Нуров тут же забывал её лицо. И даже голос вспоминался с трудом, и громогласный смех, который, казалось, невозможно забыть. Оказалось – возможно. Она уходила и как будто бы забирала с собой любую память о себе. В полусне, ворочаясь под крики верхних и нижних, дальних и ближних соседей, Аркадий пытался вспомнить, о чём они говорили между фильмами, гуляя в Эку-парке и в сквере. Кажется, он спрашивал, что она сейчас переводит, но она отвечала всегда очень общо – избегала названий, фамилий, оценок. Говорила, что сейчас довольно много переводов с испанского, с английского стало поменьше, в общем-то понятно почему. Говорила, что некоторые книги написаны так, что их нельзя перевести, а можно лишь пересказать, да и то не факт, что получится. Говорила, что всегда мечтала выучить японский, и не из-за самураев, а просто потому что он казался ей очень красивым. Испанский она начала учить в детстве, потому что её бабушка в школе дружила с мальчиком из тех республиканских семей, которых было так много в Москве в конце тридцатых. Мальчика звали Франсиско, родом из Астурии. Живой, весёлый и не чернявый, как воронёнок (так обычно думают про испанцев), а блондин в рыжину. Веронике так нравилось слушать бабушкины истории про Франсиско, что она и сама не заметила, как выучила язык, на котором он говорил. Франсиско так и остался в Москве, говорила бабушка, и он назвал свою дочь в честь меня – Людмила Франсисковна. Но эта дурочка взяла потом имя Людвига, она из театральных. Ещё Вероника говорила (хотя Нуров не уверен, что это говорила она – возможно, он уже погрузился в очередной многофигурный сон в трёх актах), что «актриса» по-испански – actriz, а вот artista – это чаще «художница». И что почти у каждого писателя есть личное проклятье – неудавшаяся, неоконченная, провалившаяся пьеса.

— Не понимаю, почему вы снова решили вступить на этот путь? – во сне Вероника выражалась высокопарно, а почему она ему снилась, это как раз объяснялось просто: она ведь тоже оставила Нурова, и похоже, он и впрямь будет теперь один до конца своих дней.

Ну и буду, что ж теперь, – подумал Нуров, перевернул подушку прохладной стороной вверх и наконец-то крепко уснул.

«Почти всегда первое, что узнаёт человек, – это имя. И только потом всё остальное. Имя – как титульный лист, как первая страница, а без неё нет и других страниц».

(Александр Матвеев)

«Зависть питает гончар к гончару, к плотнику —

плотник,

К нищему – нищий. Певец же певцу соревнует

усердно».

(Гесиод)

«В конце концов мы, писатели, знаем, что всё на всё похоже и сила прозы не в красках».

(Юрий Олеша)

«Но вот почему писатели заслуживают тем большего почёта, чем старше они становятся, – это давно приводит меня в недоумение».

(Сомерсет Моэм)

«Я поклялся себе вообще не думать о театре, но клятва эта, конечно, нелепая. Думать запретить нельзя. Но можно запретить справляться о театре. И это я себе запретил».

(Михаил Булгаков)