Книга Можно и так сказать, страница 99 – Анна Матвеева

— Может, десерт? – опомнился Нуров, поневоле сфокусировав взгляд на гигантской груди фанатки – и тут же с испугом отвёл его в сторону. Не хватало ещё, чтобы она подумала… Но по лицу Веры, порозовевшему в тепле, нельзя было угадать её мыслей.

— Спасибо, я бы съела пирожное. Любое!

Он махнул официантке, и та притащила кусок «красного бархата», любимого тортика Русуданы.

— Какой яркий! – восторженно сказала Пистис, и Нуров вдруг почувствовал болезненную жалость к ней, не ходившей, видимо, по кофейням и экономившей на всём, чтобы покупать его, Нурова, бездарные книжки.

— Над чем вы сейчас работаете? – спросила Вера, так и не решаясь попробовать яркий торт и макнуть губы в капучино.

— Я? Работаю? А! Вы об этом… Я написал пьесу.

На лице Пистис отразились печаль и разочарование, чего было больше, Нуров сказать затруднился бы.

— О чём же?

— Ох, Вера, вы такие вопросы задаёте… А давайте вы мне расскажете о себе? Чем вы занимаетесь в свободное… муээээ… время?

Она дёрнула полным, как бы подбитым ватой плечом.

— Читаю. И перечитываю.

— А у вас есть близкие?

Пистис нахмурилась.

— Мой муж умер.

— Сожалею!

— Да ладно. Это было сто лет назад. Есть взрослая дочь, но мы не общаемся. У неё манера винить во всём родителей – во всех своих неудачах… Я даже не знаю, где она сейчас и кем работает, если работает… Мы уже лет пять не говорили с ней. А ведь я так любила её, когда она была ребёнком! Я столько вложила в неё – и вот что имею, так сказать, на выходе… Помните, в ваших «Фениксах» есть такой персонаж – Лю Мин? Да что я несу такое, конечно, помните.

Аркадий кивал, не зная, куда деться и проклиная свой добродушный настрой, от которого не осталось и следа.

— Ваш Лю Мин говорит, как милосердна жизнь, как милосердно, что ты заранее не знаешь своей судьбы… Когда я прочла эти строки, я отдала вам своё сердце, Аркадий Иванович!

Она потянулась к нему через стол, и Нуров в ужасе отстранился.

— Да что вы, Аркадий Иванович! – расстроилась Пистис, вновь возвращаясь к себе прежней. – У меня и в мыслях не было ничего такого, моё чувство к вам бескорыстно и созидательно! Расскажите лучше о пьесе. Вы уже знаете, кто её поставит?

— Не знаю, понятия не имею. Поставят… на полку поставят, наверное! В угол поставят.

Пистис смотрела на него с недоумением. Он и сам не понимал, отчего вдруг так занервничал. Может, оттого, что ощутил вдруг свою ответственность перед этой немолодой женщиной, отчаянно влюблённой в его книги? В конце концов, разве не от фанатов и поклонников зависит, что, как и сколько мы пишем?..

— Я показывал пьесу моей соседке, Веронике. Она переводчик. Хороший переводчик. И ещё текст отправили одному влиятельному человеку, – сказал он уже спокойным голосом. – Послушаем, что он скажет. Отправили под псевдонимом.

— Конечно, – кивнула Пистис. – После «Анабасиса»…

Нуров вздрогнул, поднял взгляд на Веру, но в глазах её не было ни издёвки, ни жалости, лишь понимание.

— А я ещё хотела спросить, зачем вы извинились в газете перед этой девушкой? – спросила она вдруг.

— Какой девушкой? – Аркадий, в противовес ей, был сплошное непонимание.

Пистис достала из сумки телефон – модную и дорогую книжку-раскладушку, которой даже у Руси не было. Умело потыкала в экран толстоватыми и явно больными пальцами.