Книга Дом, где засыпает время, страница 2 – Агафья Вебер

Татка медленно опустила трубку. Первая реакция была глухой и злой:

— Какая Сибирь? Какой, к черту, дом? Мне только развалюхи в тайге посреди октября не хватало для полного счастья…

Ехать в неизвестность, к черту на кулички, не было ни малейшего желания. Но взгляд упал на монитор, где уже копились новые задачи на завтра, и внутри словно лопнула перетянутая струна. Накатило дикое, отчаянное желание просто сбежать.

На следующий день она молча положила на стол директору заявление. Не на увольнение — накопленных за восемь лет дней отпуска хватило бы с избытком.

— Я беру месяц, — отрезала она так, что директор даже не нашелся что возразить.

Она уезжала к этой чертовой деревушке с одной мыслью: «Просто отсижусь. Оформлю документы, посмотрю, что там за избушка, высплюсь пару недель в тишине и вернусь обратно в свой нормальный, понятный мир».

Но нормальный, понятный мир кончился гораздо раньше, чем она предполагала.

Самолет приземлился в Абакане поздним вечером. Когда Татьяна вышла из здания крошечного аэропорта на сырой, пронизывающий ветер, её оглушила темнота. Оказалось, что в это время общественный транспорт до нужного ей района уже попросту кончился. Автобусы не ходили, маршруток не было, а редкие таксисты у терминала заламывали такие цены, что становилось душно.

Ночевать в аэропорту, на жестких металлических сиденьях, среди чужих людей и звенящей пустоты, у Татки не было никаких сил. Внутри всё буквально выло от изнеможения, а впереди лежал еще один тяжелый отрезок пути — до маленькой деревеньки нужно было добираться еще добрых сто тридцать километров сквозь ночную тайгу.

Она стояла у входа в терминал, кутаясь в пальто, и кожей ощущала этот сырой, чужой холод. Голова после перелета гудела. Внутри всё скручивалось в тугой узел от глухого отчаяния и злости на саму себя. Зачем сорвалась? Зачем поверила в это призрачное «спасение»?

Кое-как, перешагнув через собственную гордость и горсть оставшихся нервов, Татка сторговалась с хмурым местным водителем на потрепанной старой иномарке. Заломил он безбожно, но выбора просто не оставалось.

Они ехали в сплошной, давящей темноте. Асфальт быстро закончился, сменившись гравием, а потом и вовсе разбитой, размытой грунтовкой. Машину швыряло на ухабах, фары едва пробивали липкую изморось, а за окном плотной, зловещей стеной стоял вековой сибирский лес. Татьяна закрывала глаза, но мигрень никуда не уходила — она пульсировала в такт ударам подвески.

Когда колеса наконец зашуршали по грязи единственной деревенской улицы, часы показывали глубокую ночь. Деревня встретила её мертвым безлюдьем и глухим лаем собак из-за невидимых заборов. Ни единого огонька, ни одного магазина — только темные силуэты прижавшихся друг к другу изб. Конечная остановка. У черта на куличиках.

Но дом тетушки стоял выше всей этой серости. Он находился на самой вершине горы. Машина с надрывным ревом одолела крутой подъем и замерла у покосившейся деревянной калитки.

Когда Татьяна вышла из салона и расплатилась с водителем, её оглушила тишина. Машина развернулась и уехала, а Татка осталась стоять впотьмах. Она обернулась и замерла: отсюда, с высоты, вся сонная, утонувшая в ночном тумане деревня лежала перед ней как на ладони. А дом буквально парил над ней, обособленный, укрытый исполинскими соснами. В этот миг ей показалось, что гора защищает её от всего, что осталось там, в прошлой жизни.