Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 4 – Эдуард Тен

— Нашли, — ответил Матвей. — Малец лет четырнадцати. Не русский и по-нашему не разумеет. Но и не татарин. Ликом на арамейца похож. Вроде целый, только обезводил совсем.

— Ну и на кой он нам? — спросил Пронин.

— Не по-человече как-то бросить, — тихо сказал Матвей. — Да и не так прост этот малец, — задумчиво добавил он.

— С чего ты так думаешь? — заинтересовался Пронин.

— Вишь ли, боярин, одёжа на нём не простая. Понятное дело, грязная да замызганная, но рубаха и штаны из шёлка. А много ли люда может иметь такую одёжу? — Матвей вопросительно посмотрел на Пронина.

— В шелка одет, говоришь? Ты вот что, Матвей, присмотри за этим найдёнышем. Мало ли чего.

— Присмотрю, боярин.

Матвей отъехал от телеги и направился к месту, где разместил спасённого. У телеги он застал Охрима и Сулиму — третьего из их компании.

— На кой он нам? — спросил Сулима у Матвея.

— Да не нам, а боярину на развод, — усмехнулся Охрим. — Глянь, какой жилистый. Подрастёт — будет девок дворовых осеменять. Задарма челядин боярину.

— Да не прост малец этот, — задумчиво протянул Сулима.

— А чего с ним не так? — поинтересовался Охрим.

— Ты глянь, во что одет малец, — указал глазами Сулима.

— Молодец, Сулима, сразу заприметил, — похвалил Матвей своего дружка.

Я очнулся от очередного толчка телеги. Скрип колёс и постоянные толчки уже не так сильно раздражали. Я уже дважды прикладывался к оставленной мне кожаной фляге, и живительная влага возвращала меня к жизни. Вода во фляге была тёплой и отвратительной на вкус, но мне казалась самой вкусной — лучшего и желать было нельзя. Солнце стало садиться, и жара начала спадать. Лёжа с закрытыми глазами, я чувствовал на себе взгляды говоривших всадников. В целом их речь была мне понятна. Пока я ехал лёжа в телеге, успел бегло осмотреть окружающее меня пространство.

Телега оказалась полным убожеством: около двух с половиной метров в длину и полутора в ширину, целиком сколоченная из дерева. Сидевшая в ней женщина была одета в какое-то рубище. Неопрятная и грязная, она выделялась окаменевшим, загорелым лицом.

Мои спасители, всадники, носили холщовые рубахи, свободные шаровары и сапоги из сыромятной кожи. Поверх рубах были накинуты халаты непонятного покроя, подпоясанные ремнями. На поясах висели сабли и кинжалы. У одного к луке седла был приторочен колчан со стрелами и короткий лук в чехле, у другого — что-то громоздкое, напоминающее фитильную пищаль. Головы венчали папахи.

Все они были загорелыми до черноты, и лишь белые полосы на теле, шее и кистях рук резко контрастировали с загоревшей кожей. Внешне они походили на казаков. Остальные всадники также были вооружены саблями и копьями, с притороченными луками и колчанами, но их одежда отличалась от казачьей. В такую жару находиться в полном снаряжении было невыносимо, поэтому они ограничились рубахами и легкими матерчатыми накидками, а головы прикрыли шапками. Сабли имелись у всех без исключения.

Обоз охраняло не больше пяти десятков воинов. К вечеру караван добрался до мелкой речушки шириной не более пяти шагов. По обоим берегам зеленела трава, и уставшие путники решили разбить лагерь.

Покачиваясь от слабости, я прошёл дальше по течению. Раздевшись, лёг в воду и ощутил несравненное блаженство, изредка делая глоток. Хорошенько отмокнув, замочил одежду и принялся рассматривать доступные части тела.