Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 7 – Эдуард Тен

— Чего пристал к парню, Ракша? Боярин позволил ему идти с караваном, — заступился Матвей.

— Тебя не спросил, голозадый. Сказано было идти, а не ехать, — выделил последнее слово Ракша.

Желваки на лице Матвея заходили ходуном.

Видя нарастающую напряжённость, я спросил:

— Что он говорит?

— Говорит, что ты должен помогать вознице и идти пешком, — ответил Матвей, не сводя глаз с Ракши.

— Я буду ходить ногами, — спокойно ответил я, подразумевая, что помогать вознице не намерен, давая понять, что это унижает моё достоинство.

— Хорошо, Ракша, он пойдёт пешком, но помогать вознице и делать холопскую работу не будет. Невместно ему это, — произнёс Матвей с каким-то удовлетворением.

— Вона как… невместно, говоришь, — прищурился Ракша, глядя на меня.

— Послушай, Ракша, у тебя целая толпа выкупленных — вот и пользуй их. Чего к парню пристал?

Немного подумав, Ракша недовольно проворчал:

— Чтобы пёхом шёл. Увижу в телеге…

Не закончив, он развернулся и пошёл дальше.

— Ничё, Искандер, айда чайку настоящего погоняем.

В этот раз мы пили настоящий китайский чай. Охрим попросил Сулиму, и тот выложил из мешочка сухофрукты, изюм и курагу.

— Ты ешь, Искандер, не журись. Оно всяко бывает, — успокаивающе проговорил Сулима. — Ракша — он человек боярский, холоп его. Служба у него такая — боярский интерес блюсти. Так что, братцы, как ни мани меня пряником боярским — ни в жисть в услужение не пойду по своей воле.

— Не кажи гоп, Сулима. Жизнь — она такая стерва, такое учудит порой, что оглянуться не успеешь, как с ярмом холопским окажешься али в рабы попадёшь. Не дай бог судьба такая, прости меня, господи, грешного, — перекрестился Матвей.

Чего смотришь? Не понимаешь? — с сожалением проговорил Матвей, поймав мой внимательный взгляд. — Ешь, малой, ишь как исхудал.

Матвей и сам не мог взять в толк, чем так запал ему в душу этот малец. Может, поведением — не по годам необычным. А может, взглядом. Проницательным, понимающим, будто видел он Матвея насквозь. От этого взгляда поднималось в груди что-то давно забытое — желание защитить, укрыть от бед. Матвей чуял: скажи Искандер слово — и он выполнит. Любой приказ. Ни к кому прежде он такого не чувствовал. Ни к кому. Тем непонятней Матвею было это чувство и то что нечто подобное испытывают Охрим и Сулима.

Боярин Пронин сидел под навесом и пил чай. Долгая дорога изрядно утомила его — он чувствовал, что потерял не меньше пуда веса. Впрочем, и самочувствие его заметно улучшилось: одышка прошла, появилась лёгкость. А главное — товара в караване собралось столько, что прибыль ожидалась немалая. Оставалось лишь довезти всё это до дома в целости и сохранности.

— Иван Фёдорович? — отвлёк его от раздумий Ракша.

— Чего тебе? — недовольно проворчал боярин.

— Что делать с этим нерусём?

— С кем?

— Ну с этим, что к нам прибился.

— Эфиоп, что ли?

— Ну да. Хотел я его заставить вознице помогать — так нет же, невместно ему. На вас ссылается, будто вы позволили ему в праздности ехать. Мелкий, а с гонором. Да ещё казаки вмешались.

Сам Пронин так и не определился, зачем ему сдался этот эфиоп. Но сам факт сомнения в его приказе…

— Ты вот что, Ракша: оставь этого эфиопа. Ежели я приказал — значит, так надо. Понял ли?

— Да, боярин, как прикажешь.

— На то есть думки, Ракша. Но ты присматривай за ним со стороны, — смягчил тон Пронин.