Онлайн книга «Шайтан Иван 5»
|
Нам дороги эти позабыть нельзя!.. И снова откатывались в минорную тишину строки. Я замолк. Последняя нота растаяла в воздухе. Над лагерем повисла густая, почти осязаемая тишина. Каждый сидел, отгороженный от других этим внезапным молчанием, уйдя в себя, в те самые глубины, куда песня добралась своим горьким жалом. Никто не шевелился. Только потрескивали угли костра. Эта песня, простая и проникновенная, вывернула наизнанку все, что копилось в душе, усталость, тоску, страх потерь. Она коснулась самого нутра, оставив после себя щемящую пустоту и странное, тяжкое братство тех, кто эту боль теперь носил в себе. В сотне все знали, песню сочинил я. Странно, но мысль о плагиате не вызывала ни капли вины. В той, прошлой жизни, она стала моей, как ни одна другая. Не просто словами и мелодией, а чем-то глубже, важнее. Особенно после того, как я прошагал по суровым, военным дорогам, теряя близких друзей, часть себя. Она перестала быть просто песней. Она стала моим откровением, выстраданной исповедью, кристаллизованной болью. Когда я пел её сейчас, звучала не просто мелодия, звучала душа, прожигая горло и вырываясь наружу всей тяжестью памяти. Это была уже не чужая песня. Это была моя боль, обретшая голос. Кровью и слезами заплачено за право назвать её своей. Долгая, насыщенная тишина, последовавшая за песней, казалось, вобрала в себя все отзвуки. И сквозь нее, словно толщу густого тумана, пробился тихий голос Муравина. Осторожный, нерешительный, боящийся нарушить завороженную тишину. — Пётр Алексеевич… как вам удаётся… — он запнулся, не найдя слов, и смутился, не услышав отклика. — Сочинять такие песни? — Вам, Константин, — голос подполковника Шувалова прозвучал глухо, но твердо, — и другим молодым офицерам, пока не понять ту пропасть, которую обнажает эта песня. Не стыдитесь смущения. Истинный ее смысл открывается лишь тому, кто изведал жгучую боль потери боевых товарищей, кто глядел в бездну и познал холодный ужас смерти на краю. Я погрузился в пучину давних воспоминаний, отгороженный от настоящего стеной молчания. Меня не трогали. Дни напролет сливались в череду изматывающих тренировок и слаживающих маневров моих бойцов с казаками Соловьёва. Казачье ворчание, глухое и постоянное, не мешало им старательно выполнять приказы. Постепенно движения подразделений становились отточенными, перестроения молниеносными. Урядники не давали спуску молодежи, не хлебнувшей еще лиха в настоящих кавалерийских сечах. Драгуны, которым предстояла особая задача, муштровались отдельно. По вечерам казаки, Семёновцы, чей лагерь располагался отдельно, коротали время у костров, наслаждаясь коротким отдыхом. — Эх, до каких пор, дядька Макар? — стонал молодой казак, первогодок Николка, потягивая натруженные плечи. — Шайтан Иван совсем заездил! Одно крутишь, будто мельница, с утра до ночи… Скорее бы в дело! — Завянь, зелень! — рявкнул урядник Макар, выбивая трубку. — Без полковникова слова ни шагу не ступим! Не твоей пустой башке о том судить. Помнишь, что бает полковник? «Лучше ведро пота, чем каплю крови!» — хором подхватили казаки вокруг. — Вот видишь? — Макар ткнул пальцем в сторону Николки. — Да чего тебе талдычить, пустое. Делай, что велено, молчком, да с душой вкладывайся! — Да я ж всё ученья, дядька, как «Отче наш» знаю! — не сдавался парень. |