Книга Шайтан Иван 7, страница 61 – Эдуард Тен

Лукашка неловко, но от всего сердца поклонился, выпрямившись, смотрел на них прямо, готовый принять любой их вердикт.

В казарме на мгновение повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масляных ламп. Эта искренняя, горькая исповедь стала полной неожиданностью для всех. И именно в этой тишине родилось что-то важное и необъяснимое — чувство настоящего братства, которое сплело их всех в единое, сильное целое. Оно дало понять каждому: они — сила, когда вместе.

Первым пришёл в себя Степан, десятник первого десятка. Он молча подошёл, крепко обхватил Лукашку за талию и снял его с лавки на пол, как равного.

— Как же иначе, Лукашка? Мы же пластуны! — его голос, густой и уверенный, заполнил всё пространство. — Один за всех, и все за одного! Пластуны своих не бросают! Ур-р-р-р….! — выкрикнул он от избытка переполнявших его чувств.

И этот клич был тут же подхвачен десятками глоток. Громовое, дружное: «Ур-р-ра-а-а!» — прокатилось по казарме, сшибая с ног всякую обиду и превращая её в несокрушимую силу братства.

— Растут мальцы, — довольно хмыкнул урядник Должиков стоявший с Русланом у входа в казарму.

— Смирно! — скомандовал дежурный по казарме с опозданием заметив воспитателей.

— Вольно! Десятникам доложиться. — скомандовал Руслан.

Десятники бодро доложились.

— Через двадцать минут отбой. И чтобы тихо. Тем у кого бодрячок через край, я найду лучшее применение их суетливости. Взбодрённые напутствием старшего воспитателя, все навели порядок вокруг себя и готовились к отбою. Ровно в двадцать два ноль, ноль все лежали по своим местам.

— Байсар? — раздался тихий шёпот Степана, когда воспитатели покинули казарму.

— Чэго? — послышался ответный шёпот.

— Ты, это, прости за прошлый раз, не подумав я полез в драку. — в шёпоте Степана слышалось смущение.

— Ладно, забыл. Я тэбе тоже харашо в нос дал. — со стороны послышались сдавленные смешки.

Имение Ильино.

Вот уже неделю приехавший из столицы доктор томился в ожидании родов у княгини. Вчера к нему присоединился обеспокоенный князь Юсупов, не скрывавший своего нетерпения.

— Ваше сиятельство, вы напрасно изволите беспокоиться, — успокаивал его доктор, выпуская колечко дыма. — Природе не прикажешь, и точные сроки родов — великая тайна. — Они сидели на прохладной террасе, в молчании покуривая трубки.

Это молчание внезапно нарушила служанка, влетевшая как вихрь с бледным, перепуганным лицом:
— Доктор, кажись, началось!

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — доктор стремительно поднялся и, бросив трубку, почти бегом последовал за ней.

В опочивальне царила напряжённая тишина, которую разрывали лишь тяжёлые, сдавленные стоны Констанции. Она изнемогала от мучительной боли, накатывавшей волнами и не дававшей передышки. Она потеряла счёт времени, замирая в ужасном ожидании каждого нового приступа. И когда очередная волна достигла невыносимого пика, грозя раздавить её изнутри, она закричала что было сил.

Сквозь туман сознания, застилавший пеленой глаза, она услышала спокойный, властный голос доктора:
— Тужьтесь, ваше сиятельство, тужьтесь, голубушка!

И вдруг она почувствовала, как что-то разом покинуло её тело, и нестерпимая боль отступила, сменившись лишь глухим, ноющим эхом. Вся обессиленная, покрытая испариной, Констанция беспомощно взглянула на доктора.