Книга Шайтан Иван 8. В тени двуглавого орла, страница 68 – Эдуард Тен

Ашот замер на миг, затем с преувеличенной аккуратностью, почти церемонно, поставил чашку. Фарфоровое блюдце звякнуло, нарушая тишину. Лицо его стало каменной маской, но я успел поймать предательский вздрагивающий нерв в уголке глаза — тонкую паутинку трепета на смуглой коже.
— С чего ты вдруг спросил о нем? — откликнулся Ашот вопросом на вопрос, по старой, как мир, уловке.

— Ты слышал о покушении? О том, что меня ранили.
Ашот лишь медленно кивнул. Его молчание было красноречивее любых слов; он отступал в глухую оборону, выжидая.

— Мне достоверно известно, что один из стрелков нашел крышу у некоего торговца Худовердяна. Тот помог ему исчезнуть.
— Ты… уверен в этом, Пётр Алексеевич? — Ашот тяжело вдохнул, будто в комнате не хватало воздуха.

— Уверен без тени сомнения?
— Да, я его знаю. Давно. — Ашот отхлебнул из чашки, хотя кофе, должно быть, уже остыл. — У нас был … серьезный спор. Но мы нашли решение. У него своя доля, у меня — своя. Мы не пересекаемся. Что ты хочешь от меня?

— Ашот, с твоей помощью или без, Худовердян всё мне расскажет. Всё, что знает, и даже то, о чём боится подумать. Я не хочу прослыть среди вашего брата кровожадным мясником, но ты меня знаешь. Такое я не спускаю.
Ашот уставился в потёмки за окном, его пальцы бесцельно водили по краю стола. Я не мешал ему взвешивать мои слова на невидимых весах.

— Чем я могу помочь? — наконец, выдохнул он, и в этих словах прозвучала капитуляция.
— Дай ему понять. Напиши, что молчать и лгать мне — смерти подобно. Выложит всё, никто не пострадает. Ни он, ни его дело.

— Нрав у него скверный, жаден до звона монеты…, но в делах честен, — Ашот нахмурился, говоря как о трудном, но ценимом деловом партнере. — Хорошо, я напишу. Но ручаться за его благоразумие не могу. — Он отвёл взгляд и тихо, как доверительную тайну, добавил: — У него, знаешь ли, четверо детей. Маленьких.

— Ашот, — мой голос упал до опасного шёпота, от которого он невольно съёжился. — Я не прощаю тех, кто поднимает на меня руку. Мой враг умрёт. А те, кто ему помогал, лягут рядом. Без скидок на семейное положение.

Ашот резко крикнул слугу, веля подать перо и бумагу. Нацарапав несколько строк, он сложил лист вчетверо и протянул мне. Кончики его пальцев подрагивали.
— Ты не спросишь, что я написал? — голос его сорвался.
— Зачем? Надеюсь, он человек умный и сумеет прочитать между твоих строк.

Дворец Юсуповых, подобно гигантской раковине жемчуга, сиял в ночи, залитый огнями. Поводом для столь пышного приёма стала дочь князя, княгиня Оболенская, и её заметная усталость от домашней рутины. Желая рассеять её хандру, отец решил устроить в её честь бал. То увеселение, что она любила больше всего, и на котором он не намеревался стесняться в средствах.

Предстоящее торжество сулило быть событием, о котором будет говорить весь Петербург. К гостеприимным дверям князя стекался весь цвет столичного общества. Ходили упорные слухи, что ожидается даже высочайший визит — члены императорской фамилии обещались почтить бал своим присутствием, а возможно, что и сам государь соизволит приехать. Лишь императрица, чьё слабое здоровье было притчей во языцех, вежливо отказалась.

Однако истинной сенсацией, всколыхнувшей свет, стал откровенно демонстративный отказ в приглашении тем, кто был замечен в недоброжелательстве по отношению к виновнице торжества. Этот изящный и холодный удар, тонко рассчитанный, пришёлся по самолюбию многих влиятельных особ, превратив праздник не только в демонстрацию богатства, но и в изощрённую месть щедрого хозяина.