Костя жестом собрал троих разведчиков, и они, словно тени, бесшумно ушли вперёд, их фигуры быстро съела серая пелена рассвета. Лишь когда наш отряд скрылся из виду, самый молодой егерь, не удержался:
— Дядька Агафон, а это кто такие?
— Тебе зачем, Антоха? Не наше это дело, — отрезал старый солдат. — Смотри, да помалкивай, ежели не спрашивают — себе дороже.
— Ну, я ж не спорю… Только взгляд у них колючий, бандитский. Никакого обхождения.
— Заткнись уже! — с раздражением бросил другой старослужащий. — Сколько раз тебе говорено? Не в своё дело, не суйся — здоровее будешь. Все беды от твоего языка.
Солнце достигло зенита, когда мы, наконец, добрались до Ачмана. Селение впереди плавало в мареве, будто мираж. Я поднял подзорную трубу: глинобитные домики, кривые улочки. Тишина была обманчивой. Стало ясно — без «языка» мы здесь слепые.
— Командир, долго глядеть будем? — нарушил молчание Паша. — Без птицы говорун нам тут ловить нечего. Дай команду, мы быстренько смотаемся, кого надо, приволокём.
Он лишь озвучил то, о чём думал каждый. Сидеть в засаде было бессмысленно.
— Степанян!
— Я, ваше благородие. — Проводник подбежал и присел рядом.
— Пойдёшь в селение. Запомни, к самому большому дому. Скажешь, что ты к Фарух-аге по делу, от которого зависит многое. Ждём час. Если не вернёшься, мы войдём в селение без стука.
Лицо Степаняна посерело.
— Но… что я должен сказать ему?
— Только одно: «Полковник Иванов спрашивает, что ему делать?»
— И… всё? — в его глазах читался немой ужас.
— И всё. Потом сиди и не двигайся. Мы придём, — я постарался, чтобы улыбка выглядела естественно.
— Ваше благородие, вы уверены? — голос его дрогнул.
— Слушай сюда. Тебя нанял полковник. Ты — всего лишь проводник, который должен добраться до Ачмана и передать слова. Кто такой этот Иванов, ты не знаешь. Ты просто делаешь свою работу. Всё будет хорошо. В путь.
Степанян коротко кивнул, лицо его застыло в маске покорности судьбе. Развернув коня, он неспешным шагом поехал вниз, навстречу молчаливому селению.
Большой валун оказался кстати. Я прислонился к нему спиной и медленно, преодолевая скованность в мышцах, опустился на землю, вытянув занемевшие ноги. Ранение, о котором я старался не думать в пути, теперь заявляло о себе ноющим дискомфортом в левом боку. Даже езда верхом, обычно бодрящая, сегодня не приносила облегчения, а лишь усугубляла усталость.
— Командир, — негромко позвал Савва, не отводя от глаз подзорной трубы. — Наш проводник возвращается. И вид у него куда бодрее.
И правда, Степанян, подъехавший к нашему укрытию спустя полчаса, выглядел иначе. На смену прежней обречённости пришло просветление, будто с него сняли тяжёлую ношу.
— Фарух-ага… его нет! — выдохнул он, ещё не слезая с седла. — Уехал на рассвете. Куда — в селении не знает никто.
— А куда ведут дороги? — поднялся я, чувствуя, как в теле появляется давно забытая упругость.
— Сначала все едут до Ургалаха. Это в двух днях отсюда. А там — или на Карс, или на Муш. С ним, говорят, две телеги и трое всадников.
— Кто «говорят»?
— Местные мальчишки. За медную акче готовы продать душу.
Боль и усталость будто испарились. Я резко встал, и голос мой прозвучал твёрдо и властно:
— Бойцы, подъём! Костя, веди своих тихо как мышь. Не спугни дичь.
И в ту же секунду внутри меня родилось острое, щемящее предчувствие. Шанс на успех был высок, но я не мог отделаться от вопроса: не ведёт ли эта тропа к западне?
