Книга Шайтан Иван 10, страница 67 – Эдуард Тен

Я понял, что проиграл. Совершенно, бесповоротно. Правда не имела значения. Имело значение удобство.

— Так выходит, Ваше Величество, что все мои усилия и кровавые труды моих людей — лишь разменная монета в торге? — сорвалось с губ, прежде чем я смог обуздать себя.

В кабинете повисла мертвенная тишина. Нессельроде замер, широко раскрыв глаза. Император побледнел. Он медленно, невероятно медленно обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. С близкого расстояния его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты… осмелился… — каждый слог был отточен, как игла. — Ты, допустивший резню, стоившую империи чести и жизней её слуг, ещё и обвиняешь в цинизме трон? Ты переступил черту, граф.

Он повернулся к столу, спиной ко мне — жест немыслимого презрения.

— С тебя довольно. Твоя миссия закончена. Позорно закончена. С этого момента ты отстраняешься от всех дел Третьего отделения и Министерства иностранных дел.

Я замер, не веря ушам.

— Ваше Величество…

— Молчать! — он обернулся, и в его глазах полыхал ледяной огонь. — Ты отправишься не в отпуск. Ты отправишься под домашний арест в своё подмосковное имение. Без права переписки. Без права принимать кого-либо, кроме священника и врача. Знаки моей свиты и дипломатический мундир тебе более не к лицу. Ты будешь ждать моего дальнейшего решения. А оно, поверь мне, будет приниматься не спеша. И учти: один неверный шаг, одна попытка выйти за установленные рамки — и место твоего заточения сменится на куда более суровое. Ступай. С глаз моих.

Это был не приговор. Это было низвержение в небытие. Лишение не должности, а самого смысла существования. Я стоял, оглушённый, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а ледяной взгляд Нессельроде, полный торжествующего удовлетворения, прожигает меня насквозь.

— Слушаюсь, ваше величество. Благодарю вас за милость, проявленную ко мне после столь грандиозного провала. Провала, который не допустил отстранения России от преференций мирного договора и укрепления позиций Российской империи при дворе блистательной Порты настолько, что наши дипломатические партнёры решились на крайние меры. Честь имею!

Я поклонился в спину императора. И вышел из кабинета, оставляя за собой не только карьеру, но, казалось, и часть собственной души. Дверь закрылась с мягким почти неслышимым стуком, похоронившим всё, чему я служил.

— У вас не найдётся чистого листа? — спросил я у Лоренца. И получив требуемое, написал рапорт с просьбой об отставке. «Не возражаю, без пенсиона!» — закончил я писать.

— Не сочтите за труд, передайте на подпись его величества.

И с лёгкой душой и облегчением поехал домой.

Я не видел как император отреагировал на мою последнюю реплику, потому как уже я был к нему спиной, выходя из кабинета.

— Каков наглец! — возмутился Николай Павлович.

Бенкендорф замер с побелевшим лицом, боясь пошевелиться. Он никак не ожидал столь грозной реакции государя и столь разгромного финала для графа Иванова. Ушлый и матёрый Нессельроде переиграл его по всем статьям. Мысли спутались и он, оцепенев, наблюдал за Нессельроде, даже не пытавшегося скрыть ядовитую улыбку и торжество в глазах. И в этот миг Бенкендорф с удивлением заметил неподвижную, почти бесстрастную фигуру цесаревича Александра, стоявшего у высокого тёмного окна и смотревшего в зимние сумерки. Только что на его глазах произошло падение и полный крах карьеры его любимца, почти что друга, а он оставался невозмутим. Ледяная волна прокатилась по спине Бенкендорфа.