Книга Шайтан Иван 11, страница 86 – Эдуард Тен

— Здравствуй, Андрей, проходи, садись, — Мазуров поднялся из-за стола и крепко пожал руку гостю. — Наслышан, наслышан о твоём рейде. Прими мои поздравления. Лихо повоевали, молодцы.

Он сделал паузу, прошел к окну и, глядя на снежные вершины вдали, грустно усмехнулся: — А ведь время-то как летит, Андрей Владимирович. Гляжу на тебя и не верю. Изгнанный из гвардии прапорщик — и уже полковник, командир бригады. Кто бы мог подумать? — Мазуров обернулся, и в его глазах светилась искренняя теплота. — Рад за тебя. Искренне рад.

Андрей благодарно склонил голову.

— Кстати, — оживился генерал, вновь садясь в кресло. — Слышал, черкесы тебе прозвище дали. Князь Длинные Руки. — Он хитро прищурился. — Это они так твою фамилию перевели? Долгорукий?

— Понятия не имею, Станислав Леонтьевич, — Андрей удивленно поднял бровь. — Первый раз от вас слышу.

Лукашка сидел за столом в штабе бригады, глубоко задумавшись. Выпросив у урядника Воробьёва два драгоценных листа бумаги, он старательно выводил буквы — писал письмо брату Павлу Бирюкову, что нёс службу в далёком Петербурге, в охране самого Шайтан-Ивана.

— Служба моя идёт хорошо, — выводил Лукашка, стараясь, чтобы брат непременно понял, он теперь не просто воспитанник, а самый настоящий командир. — Меня назначили десятником младшей группы последнего набора. Бойцы ещё зелёные, совсем несмышлёные, но я учу их, как надобно быть воспитанником пластунской бригады.

Перо на миг остановилось. Лукашка нахмурился, вспоминая обиду, и продолжил: «Токмо Захарка давича при всех поносить меня нехорошими словами стал. Кричит, что я не настоящий командир, а такой же сирота, как и другие. Я сказал: я не сирота, у меня брат есть. А он засмеялся пуще прежнего и говорит, что и брат у меня ненастоящий. Тут уж я не стерпел и дал ему по соплям. Бил я по-настоящему, не понарошку — разбил нос Захарке до кровяны. А он побежал, нажаловался воспитателю. Знамо дело, позвали меня и наругали сильно: не гоже, говорят, командиру руки распускать. А Егор Лукич отдельно отругал и сказал: Шайтан-Иван в жизни ни разу никого из пластунов пальцем не тронул, а все его слушались, как батьку родного. Вот, говорит, каким должен быть командир. Удумал тож! Сравнивать меня и командир?.. Меня промеж собой в десятке прозвали спиногрызом. Ну я не обижаюсь».

Лукашка даже сам себе улыбнулся: обидное прозвище, а почему-то не обидно. — Тут дядька Анисим присоветовал: бойцам, говорит, тяжко оттого, что ты дисциплину блюдёшь. Вот они свою злость и обиду в прозвище обернули. А ты, говорит, не серчай. Вспомни, как поначалу самому трудно приходилось. Однако притёрся, пообвыкся, вона уже десятник. Так и они приспособятся. Мне положили жалованье, двадцать копеек в месяц. Ты не переживай за меня. Кланяйся от меня жинке своей, Марии-французке. И ты не болей, брат. На сим закончу. Скучаю. Десятник Бирюков Лука.

Лукашка перечитал письмо, бережно сложил листок и вывел на нём петербургский адрес. Положил на стол уряднику, тот обещал отправить с оказией, и со всех ног бросился в казарму. Скоро отбой, а у него ещё столько дел!

Есаул Лермонтов, начальник штаба пластунской бригады, подъехал к лазарету. Тяжелораненых оставалось двое.

— Здравствуйте, Николай Иванович! Решил проведать раненых. Каково их состояние?