Книга Шайтан Иван 11, страница 95 – Эдуард Тен

— Так вот он, тот самый таинственный автор презанятных песенок? — Вяземский окинул меня цепким взглядом.

Я был в простой чёрной черкеске, без генеральских эполет. Лишь Георгиевский крест четвёртой степени да наградная шашка. Тон, которым князь отозвался о моих стихах, показался мне снисходительным, и это кольнуло.

— Вы не смущайтесь, любезнейший. — Вяземский, кажется, принял мою сдержанность за робость. — Все мы, служители муз, переживаем увлечения. Ваше народничество — из той же череды, одно из многих. Это пройдёт.

— Меня, князь, смущает не моё скромное сочинительство. — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Меня смущает подобное… проведение собрания почитателей литературы и поэзии. — Я выразительно кивнул в сторону карточных столов.

Вяземский усмехнулся, но без тени обиды. Он был слегка навеселе, а может, карты так возбудили его.

— Ах, батенька, все мы подвержены страстям. Они-то и дают нам пищу для вдохновения, будоражат сознание, погрязшее в серости и рутине бытия. — Он сделал широкий жест в сторону игроков. — А карты — это школа чувств. Они дарят переживания, ни с чем не сравнимые!

— Особенно когда проиграешься в пух и прах, — усмехнулся я. — Тут уж ощущения и впрямь непередаваемые.

Вяземский окинул меня новым, более внимательным взглядом, словно только теперь разглядев не провинциального дилетанта, а человека, способного на дерзость. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Тютчев, заметив нарастающее напряжение, поспешил вмешаться.

— Пётр Андреевич, — негромко, но отчётливо произнёс он, — за скромным псевдонимом «Иванов» скрывается князь Иванов-Васильев.

— И мне бы не хотелось, чтобы моё имя связывали с сочинительством, — так же тихо добавил я, выдерживая взгляд Вяземского.

Князь на мгновение замер, внимательно оглядел меня с новым интересом, в котором сквозило уже не снисхождение, а любопытство.

— Что ж, ваше сиятельство, сегодня у меня вечер человеческих страстей во всей их полноте. — Он слегка кивнул в сторону карточных столов. — Ежели будет охота испытать судьбу — милости прошу. — И с этими словами Вяземский отошёл от нас, растворившись в пестрой толпе гостей.

Я вопросительно обернулся к Тютчеву.

— Пётр Алексеевич, ей-богу, не знал, — виновато развёл он руками. — Понятия не имел, что нынче здесь этакое…

На нас никто не обращал внимания. У ломберных столов стоял настоящий гул — возбуждённые выкрики, смех, звяканье золотых, шелест колод. И вдруг среди всего этого разномастного люда я увидел Артура Захарова. Он тоже заметил меня, но тотчас отвёл взгляд и сделал вид, что мы незнакомы. Артур стоял поодаль и о чём-то напряжённо беседовал с молодым человеком — субтильным, нескладным, лет восемнадцати на вид.

«Вот тебе и литературная братия, — подумал я, остановившись неподалёку от стола и наблюдая за игрой. — Хотя, говорят, многие из писателей и поэтов грешили картами, и по-крупному».

Я уже собрался покинуть это сомнительное сборище, благо долг вежливости перед Вяземским был исполнен, как вдруг услышал за спиной:

— Если не ошибаюсь, князь Иванов-Васильев?

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет сорока в статском платье, с тонкими, несколько хищными чертами лица.

— Да, — ответил я сухо. — С кем имею честь?

— Граф Гурьев. Почитатель таланта Петра Андреевича. — Он слегка склонил голову. — Любовь к острым ощущениям привела вас сюда, ваше сиятельство?