Книга Шайтан Иван 12, страница 122 – Эдуард Тен

Паскевич слушал, не перебивая, лишь глаза сузились.

— Я предлагаю, ваша светлость, — продолжил я, — бить не числом, а умением. Выделить три-четыре корпуса, чтобы блокировать основные силы мятежников, не давая им соединиться в более крупные формирования, и одним стремительным ударом разбить их под Комарном или Сегедином. Остальные русские полки держать в резерве и на коммуникациях. Австрийцы пусть сами давят восстание своими силами — их дело, их земля. Наша цель — показать венграм, что сопротивление бесполезно, а не утопить край в крови русских солдат.

Светлейший молчал с минуту. Потом неожиданно крякнул и откинулся на спинку стула.

— Ты сам до этого додумался? — спросил глухо. — Или кто подсказал в Петербурге?

— Сам, ваша светлость. Я на Кавказе усвоил: воевать надо малыми силами, давить врага умением и быстротой. Шапками и телами своих солдат врага закидывать, ура да надежда на русское авось — не по мне. Нужен точный расчёт, подготовка и удар. Самое главное — умелый, обученный боец, подразделение, часть. Тысячи солдат, красиво шагающие по бранному полю и красиво умирающие во славу императора и России — это глупость, тупость несусветная. Умирать славной смертью должен враг, а мы должны праздновать победу.

Паскевич встал, прошёлся до окна и обратно. В его походке я вдруг заметил не раздражение, а задумчивость.

— Гладко глаголишь, князь. А ведь ты в самую суть попал, — проговорил он тихо, словно нехотя. — Я уже третье письмо из Вены получил: требуют, чтобы я скорейшим образом ввёл армию в пределы Венгрии. А чем кормить армию — ни слова. Туманные обещания да непонятные распоряжения. Генерал Кессель со своей оравой с самого утра не даёт проходу, торопит меня с выступлением.

Паскевич остановился напротив меня.

— Государь мне пишет: «Действуй решительно, но людей береги». Я твою мысль и сам вынашивал, да всё думал — не сочтут ли трусостью. А ты вот взял и выложил, как на духу.

Он говорил это, но в глазах по-прежнему оставалась настороженность — теперь уже другого свойства. Не та, что к соглядатаю, а та, что бывает у старого волка, который встретил молодого, но опасного соперника.

— Тем не менее, — добавил Паскевич, резко обрывая теплоту в голосе, — ты всё ещё при мне в качестве государева ока. И если твои донесения разойдутся с тем, что ты сейчас говорил… — Он не закончил, только повёл бровью.

— Я пришёл помогать, ваша светлость, а не интриговать, — ответил я. — И рад, что мы мыслим в одном направлении.

Фельдмаршал подошёл ко мне вплотную, вгляделся в лицо. Потом вдруг коротко хлопнул по плечу — первый жест, похожий на одобрение.

— Ладно, князь. Будем воевать вместе. Смотри только: я своё мнение менять не привык, но если ты и в деле окажешься столь же толков, как на словах… — Он запнулся, подыскивая слово. — То, глядишь, и я на старости лет перестану видеть доносчиков в каждом, кого государь присылает.

Он отошёл к столу и уже деловито, без прежней холодности добавил:

— Завтра с утра будь при мне. Поедем смотреть, кого государь прислал. А насчёт твоих мыслей — помолчи пока. Ни австрийцам, ни своим, кроме меня. Договорились?

— Договорились, ваша светлость.

Я поклонился и вышел. В приёмной перевёл дух: фельдмаршал по-прежнему не доверял мне до конца, но прежняя глухая вражда уступила место чему-то вроде неловкого союзничества. И главное — он услышал то, что я считал важным. А это уже половина победы в любой кампании.