Книга Служба имперской безопасности, страница 24 – Эдуард Тен

Паскевич задумался.

— В южных, говоришь… А не рано ли? Не получится ли, что мы создадим части, а стрелять им будет не из чего? Оружие-то когда поступит?

— К осени, ваша светлость. Захар Краснов уже развернул производство. Первая тысяча винтовок будет готова через три месяца. Плюс гранатомёты — их делают там же, по спецзаказу. Поначалу сформируем один полк, полностью вооружим и обучим. Наберём второй полк, лучшие офицеры и нижние чины пойдут на второй полк, далее третий. В течении двух лет сформируем дивизию

— А командовать кто будет?

— Я бы предложил, ваша светлость, назначить командирами тех, кто уже проявил себя в новом деле. Полковник фон Мангер однозначно сможет командовать дивизией. Толковый и надёжный командир. Укомплектовать командный состав есть из кого.

Паскевич хлопнул ладонью по колену.

— Добро, князь. Быть по сему. По возвращении в Петербург я подготовлю доклад государю. А ты готовь обоснование — цифры, сроки, расходы. И чтобы всё было убедительно.

— Будет исполнено, ваша светлость, — ответил я.

Паскевич удовлетворённо кивнул и откинулся на сиденье кареты.

— Чую, князь, не зря я с тобой связался. Дело ты затеял нужное. Дай бог, чтобы оно выгорело.

— Выгорит, ваша светлость, — сказал я. — С вами всё получиться.

Прапорщик Балашов уже десять дней находился во второй сотне пластунской бригады. Что он мог сказать об этих днях?

Десять дней, которые растянулись в вечность.

Он оказался среди людей, для которых лес, горы и равнина были домом, а опасность — привычной спутницей. Пластуны — молчаливые, с цепкими, натруженными руками — косились на него с недоверием. «Барин», — шептались за спиной. И Балашов чувствовал: чтобы заслужить их уважение, мало быть офицером. Надо стать своим. Но стать своим оказалось труднее, чем он предполагал.

Слабая физическая подготовка давала о себе знать с первого же дня. Переходы по пересечённой местности, которые пластуны проделывали легко, будто прогуливались по парку, выматывали его до предела. Он задыхался на подъёмах, путался в густом кустарнике, падал, вставал и шёл дальше. Снаряжение и оружие, которые ему приходилось нести на себе, через пару часов марша становились неподъёмным грузом. Плечи ныли, спина болела, ноги подкашивались, но он шёл. Шёл, потому что остановиться значило признать себя слабым.

Пробные схватки холодным оружием с графом Муравиным и сотником Андреем Сомовым наглядно показали всю его несостоятельность как бойца. Иван падал снова и снова, поднимался, сжимал саблю дрожащими пальцами и снова летел на землю. Только стрельба из винтовки и пистолета была признана графом удовлетворительной.

То, что пластуны вытворяли во время учебных схваток, вызывало у Ивана зависть и жгучее желание достичь такого же уровня владения холодным оружием. Он смотрел, как клинки сверкали на солнце, как ловко офицеры уходили от ударов и наносили свои, и внутри него закипала обида на самого себя. К его удивлению, многие офицеры бригады вместо шашек и сабель были вооружены боевыми шпагами — чуть короче обычных, но от этого не менее смертоносных.

Но самым трудным оказалось общение. Пластуны говорили на своём, особом наречии, щедро сдобренном казачьими прибаутками и жаргоном. Балашов не всегда понимал их, а они не всегда желали объяснять. Чужая культура, чужие привычки, чужие шутки — всё это отгораживало его невидимой, но прочной стеной. Он чувствовал себя белой вороной в стае чёрных, сильных, опасных птиц.