Книга Крымский перелом, страница 180 – Эдуард Тен

— Ты прости меня, Луша, — хрипло проговорил он, слова давались ему с болью. — Чёрные вести я привёз тебе. Погиб твой отец, Фёдор Заикин. Геройски погиб, — добавил он, точно эти слова могли облегчить удар, смягчить непоправимое. Они прозвучали пусто и ненужно.

— Перед смертью просил передать тебе, — Лука протянул руку и раскрыл ладонь — на ней лежал потёртый серебряный образок, на котором ещё сохранился след отцовских пальцев.

Лукерья долго смотрела на знакомую вещицу, и Лука видел, как в её глазах борется надежда и страх. Она не решалась взять образок — будто, коснувшись его, она согласится с тем, что отца больше нет. Будто этот маленький кусочек серебра весит больше всех слов на свете. Секунды тянулись бесконечно, и Лука не дышал, боясь спугнуть её последнее мгновение неведения.

Наконец, она несмело протянула руку, взяла образок, прижала его к груди — и тогда последний барьер рухнул. Слёзы хлынули из её глаз, худенькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий. Но она не издала ни звука. Ни всхлипа, ни стона. Только мёртвая, страшная тишина, в которой содрогалось детское тело. Может, она не умела выть и причитать, как взрослые женщины. А может, горе было слишком велико, чтобы найти голос.

Луке показалось, что воздух вокруг сгустился. Дыхание перехватило, сердце сжалось в ледяной комок, и он почувствовал, как слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Он не мог вымолвить ни слова. Не мог утешить. Не мог ни вернуть отца, ни облегчить её боли.

Так и стояли они друг против друга — немые, потерянные, каждый со своим горем. Девочка — с навсегда опустевшим миром. Лука — с грузом чужой смерти, который он нёс, как свой собственный крест.

Внезапно Луку пронзила простая мысль: он не сможет бросить Лушу, отделавшись деньгами. Она пропадёт — затеряется в этой нищете, как щепка в бурной реке. Без отца, без рода, без защиты. Он опустился перед ней на корточки и, осторожно притянув к себе, вытер мокрые дорожки слёз шершавыми, бережными пальцами.

— Ты вот что, Луша, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — не плачь. Слезами горю не поможешь. Скажи мне, есть у тебя сродственники? Кто-нибудь, кто приютит?

Луша медленно, будто с огромным трудом, качнула головой из стороны в сторону.

— Тогда слушай, — Лука глубоко вздохнул, — поедем со мной в станицу. Будешь мне названной сестрой. Я сам сирота, и ничего — не пропал. Не обижу тебя, и в обиду никому не дам. Слово тебе даю. Да и брат у меня названный есть — вдвоём не пропадём. Ну, как, согласна?

Луша долго, пристально смотрела ему в глаза — так смотрят люди, которые уже однажды обожглись и боятся поверить. И вдруг в уголках её губ мелькнула робкая, несмелая улыбка. Она тихо, едва слышно произнесла:

— Да… я согласна.

Но тут из соседнего дома раздался встревоженный голос:

— Эй, казак! Ты чего удумал? Куда девчонку собрался умыкнуть?

— Ты не шуми, тётка, — резко обернулся Лука на голос. — Я обещал Фёдору перед смертью позаботиться о его дочери — и я своё обещание исполню. Или, может, ты сама хочешь взять заботу о сироте? Чего молчишь? — он в упор посмотрел на женщину, и та отвела глаза.

— Луша, — повернулся он к девочке, уже мягче, — собери всё, что для тебя ценно, и поедем.

— Куда? — растерянно спросила Луша, хлопая заплаканными глазами.