Книга Крымский перелом, страница 186 – Эдуард Тен

Двенадцатого октября небо над Севастополем почернело от дыма и огня — союзники бросили в бой все силы, какие только могли собрать, и начался новый генеральный штурм. Весь день осадная артиллерия врага методично, с жестокой размеренностью, крушила город. Воздух звенел от разрывов, стонал от свиста металла, и казалось, что даже небо содрогается от этой канонады.

На южном участке обороны союзникам, несмотря на чудовищные потери, удалось овладеть дальними фортами. Они шли по трупам своих же солдат, заваливая рвы телами, но прорваться дальше не смогли — вторая линия обороны стояла насмерть. Русские стреляли с упорством отчаяния, штыковыми ударами отбрасывали врага, и к концу дня позиции устояли. На северной стороне защитники отразили все атаки, не уступив ни пяди.

Оба линейных корабля, прикрывавшие вход в бухту, погибли, но не отступили — они легли на дно, став преградой для вражеских судов. Погибли пароходофрегат «Одесса», пароходокорвет «Джигит» и две канонерские лодки также нашли свою смерть в этот день. Одна из них, подбитая, с развороченным бортом, на последнем дыхании рванула вперёд — и на всём ходу протаранила английский пароходофрегат. Удар был страшным: корабли сцепились в смертельных объятиях, и в тот же миг на фрегате взорвался паровой котёл. Паровой столб взметнулся к небу, и оба судна, охваченные пламенем, ушли под воду, оставляя за собой лишь клубы пара и чёрный дым.

К вечеру, когда багровое солнце опускалось за горизонт, бой начал стихать. Атакующие были обескровлены. Защитники, не теряли времени, принялись восстанавливать разрушенные укрепления, носить мешки с землёй, латать бреши, готовясь к новым атакам. Защитники форта № 3, прежде чем отойти на новые рубежи, взорвали остатки пороховых запасов и испортили орудия, чтобы врагу не досталось ни единого ствола.

В последующие дни интенсивность обстрела заметно снизилась — у осаждавших начала сказываться острая нехватка боеприпасов. Этим вовсю пользовались осаждённые. Мобильные батареи действовали дерзко и неутомимо. Горожане и солдаты собирали чугунные ядра, переплавляли их, изготавливали мины, гранатомётчики стреляли часто и с убийственной точностью, каждый выстрел находил цель. На южной стороне действовали четыре мобильные батареи, на северной — одна, и они стали настоящей головной болью для союзников.

Но не только пули и ядра косили врага. Осень обрушила на Крым свои самые жестокие удары — холодные, пронизывающие дожди, которые не прекращались сутками, превратили лагеря союзников в грязное, вязкое болото. Люди спали в промокшей одежде, под открытым небом, тщетно пытаясь развести костры из сырого дерева, которое отказывалось гореть. Парусиновые палатки пропускали влагу, земля под ногами хлюпала, а холодный ветер, пронизывая до костей, не давал согреться ни днём, ни ночью. Болезни косили солдат быстрее картечи — холера, воспаление лёгких, сыпной тиф выкашивали целые роты, опустошая ряды осаждающих быстрее, чем любые штыковые атаки.

В этой гнилой, промозглой атмосфере уходили один за другим лучшие командиры. Умер маршал Сент-Арно — тот самый, что вёл французов к победам, генерал, не смог оправиться от холеры, подхваченной ещё на Альме; скончался бригадный генерал Шарли; английский генерал Скайлук, командовавший артиллерией британского корпуса, пал жертвой сырости и лихорадки. Эти смерти, одна за другой, словно тяжёлые удары, обрушивались на штабы союзников, лишая армию опытных военачальников, подрывая волю и дисциплину. Враг терял не просто офицеров — он терял костяк своей армии, и это была суровая, безжалостная расплата за самоуверенность, за недооценку силы русского духа и за попытку сломить то, что не ломалось веками.