Книга Крымский перелом, страница 197 – Эдуард Тен

Тем временем вторая дивизия барона Веймерса, двумя гренадерскими полками, сшиблась с английской бригадой Локслера и сардинцами Монсаре. Гренадеры, атаковали стремительно и яростно. Сардинцы дрогнули первыми, и их бегство смешало ряды англичан.

Третья дивизия Лукомского, совершив стремительный обход по левому флангу, ударила в тыл дивизии Жоренье. Там, где еще минуту назад стояли палатки и дымили походные кухни, теперь бушевало пламя и звенела сталь. Обоз горел, боеприпасы рвались один за другим, озаряя поле адским заревом. Солдаты Жоренье, пополненные остатками англичан и турок, попытались развернуть фронт, но было поздно: их смяли с двух сторон.

Моя тактика сработала безупречно: сначала артиллерийская подготовка — картечь, не жалея зарядов, — затем одновременная атака с трех направлений. К полудню союзники, сжатые со всех сторон и непрерывно обстреливаемые орудиями и гранатометами, сбились в плотную, обезумевшую от ужаса массу в центре осадного лагеря. Офицеры, потеряв управление, метались между паникующими солдатами, пытаясь собрать их призывая к порядку. Но каждый новый залп рвал их ряды, оставляя на промерзлой земле кровавые полосы.

Огромный лагерь союзной армии, превратился в адский котел. Палатки горели, лошади с диким ржанием бегали по лагерю, топча раненых. Отдельные очаги сопротивления еще теплились в редутах, но основная часть лагеря была обращена в сторону Севастополя и не имела защиты с тыла — удар Лукомского стал для них смертельным приговором.

После трех часов пополудни где-то в центре этой бойни взметнулось белое полотнище. Сначала робко, потом — все больше флагов появилось над брошенными укреплениями. Сопротивление захлебнулось. Союзники бросали оружие, кто-то падал на колени, кто-то сидел среди разгромленного лагеря с пустыми глазами, глядя в никуда. Лагерь затянуло дымом, всюду валялись трупы. Воняло гарью, кислым запахом пороха, кровью и ещё многими тошнотворными запахами боя. Эта страшная и кровавая картина разгромленного лагеря ужаснула своим видом многих солдат.

Севастополь был деблокирован.

В наступивших ранних сумерках — тех липких, сизых крымских сумерках, когда день не хочет умирать, а ночь уже стелет свою сырую простыню, — к моему штабному фургону бесшумно подвели группу офицеров.

Впереди, чуть выбиваясь из строя, двигался генерал Канробер. Как он изменился! Ещё в начале осады — статный, холёный, с напомаженными усами и блеском в глазах, он казался воплощением галльской удали. Теперь передо мной стоял старик. Относительно чистый мундир сидел на нём мешком, перетянутый в талии ремнём, но плечи обвисли, и генерал казался согнутым под тяжестью невидимого груза. Сверху был накинут меховой плащ — дорогой, когда-то чёрный, а теперь вылинявший до мышиного, с намокшим воротником, из которого торчала слипшаяся щетина меха.

Его лицо было самым страшным отражением его души. Осунувшееся, серое, словно присыпанное пеплом, с резко выступившими скулами и запавшими щеками, на которых каждая морщина казалась вырезанной ножом. Воспалённые, красные, с лопнувшими сосудами глаза не моргали. Они смотрели сквозь меня — в какую-то свою бездну, где уже не было ни надежды, ни гнева, только глухая, ледяная скорбь. Весь его вид, опущенные плечи, этот застывший взгляд, эти судорожно сжатые губы, из которых то и дело вырывалось прерывистое, с хрипом дыхание — кричал о трагизме происходящего громче любых слов.