Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 51 – Марван Баргути

…Часто так и было; я отказывался будить кого-либо, если возвращался поздно, чтобы не нарушать их сон. Моя жена Фадва старалась готовить ужин в большинстве случаев, чтобы я находил его на столе, ожидающим меня, даже если он уже остыл. Еда в этой камере была отвратительной, холодной и безвкусной, и я заставлял себя есть её, какой бы она ни была, просто чтобы поддерживать силы, представляя, что это её руки приготовили эту скромную трапезу.

На следующее утро моего пребывания в одиночной камере «Шатта» я повернулся к окну и громко позвал своего соседа в другой единственной камере этого блока, надеясь найти товарища, который скрасит моё одиночество, а я скрашу его тоску. Голос был моим единственным инструментом, чтобы пробить стену молчания.

После нескольких попыток я не услышал никакого ответа, только эхо моего собственного голоса, гулко отражавшееся от бетона. Но под вечер, когда сумерки сгущались, раздался наконец хриплый зов: «Кто там?» Я ответил, что это Марван Баргути, заключенный. Он сказал: «Аль-Кассам Марван Баргути, верно?» Я сказал ему: «Да, а откуда ты знаешь?» Он ответил: «Кто не знает тебя в этом жалком месте, в этом аду?» Мне не нужно было много, чтобы понять, что это брат Хасан Саламе. Это имя известно всем борцам и моджахедам, и трудно найти борца в тюрьмах, который не знал бы имени этого борца, который был одним из видных командиров бригад мученика Изз ад-Дина аль-Кассама из Хан-Юниса в секторе Газа, и которому были вынесены десятки пожизненных приговоров. К настоящему времени он провел более семи лет в одиночной изоляции по решению «Шабак». Брат был символом стойкого борца с железной волей, легендой, о которой мы говорили шёпотом.

Мы обменялись разговорами на многие темы, в то время как он сидел, должно быть, также у своего оконца, и наш диалог тек через два бетонных короба и узкую щель двора, как подпольная радиостанция. В эти моменты я испытываю чувство национальной гордости и чувствую презрение к тюремщикам, которые думали, что могут изолировать нас друг от друга. Они не понимали, что наша связь сильнее стен, что общая идея и общая судьба создают мосты, которые не разрушить.

…Но это цена, которую мы платим за то, чтобы наш народ и наша родина были свободны, и то, что борьба и сопротивление – это высшая степень жизни в свободе и испытание человеческих чувств, проверка на прочность самой нашей сути.

После окончания часа прогулки, который всегда пролетал слишком быстро, мне связывают руки и ноги теми же унизительными цепями и ведут обратно в камеру, в гробовую тишину. В этом маленьком дворе я пытался двигаться как можно больше, чтобы кровь бежала по жилам, чтобы мышцы помнили, что они живы, в то время как тюремная еда, оставленная в камере, была скудной, плохого качества и часто сырой, будто её готовили с единственной целью – поддержать в нас жизнь, но лишить всякого удовольствия.

Моим оружием и силой в этих камерах было то, что я не любитель еды и никогда не жажду особой пищи, кроме редких случаев, и я вообще никогда не отказываюсь от любой еды, какой бы плохой она ни была. Это очень облегчало мне жизнь и напоминало о моей жене, которая жаловалась, с одной стороны, на то, что я мало ем, а с другой – на то, что я никогда не прошу никакой конкретной еды, никогда не капризничаю за столом. Она упрекала меня и спрашивала, а я говорил ей: «Все, что хорошо и приемлемо, всё, что ты приготовишь, будет вкусным». И я не помню, чтобы я спорил с женой, а до этого с матерью о еде… И если я не находил ничего готового, я довольствовался оливками, помидором и небольшим количеством йогурта, и этого было достаточно. И даже когда я возвращался домой усталым, мне не нужно было особого приёма – сама возможность сидеть за общим столом была пиром.