Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 73 – Марван Баргути

Когда у меня в камере во время внезапного обыска нашли спрятанный мобильный телефон – мне его тайно передали для нескольких срочных контактов с внешним руководством, – начался настоящий ад. Согласно ужесточённому плану наказания, моя изоляция была усилена до крайней степени, и меня немедленно перевели из камеры № 5 в камеру № 7 в том же блоке. Эта камера была более изолированной, с дверью, полностью покрытой железным листом и с очень маленьким глазком, который открывался лишь на секунду во время переклички. В ней не было даже того жалкого окна, что было в предыдущей. Как будто это была одиночная камера внутри одиночной камеры, звуконепроницаемый саркофаг. Это было жестоким наказанием за попытку сохранить связь с миром. Я провел в этой камере почти год, почти не выходя, кроме обязательного ежедневного часа прогулки под усиленным конвоем, и за всё это время никогда не видел никого из товарищей по заключению, только лица тюремщиков, которые смотрели на меня с холодным триумфом.

За все эти годы изоляции я ни на мгновение не переставал думать и анализировать события в свете различных вариантов и возможностей, которые открывались и закрывались. Я чувствовал огромную ответственность, лежащую на мне даже за решёткой, поскольку хорошо знал о тяжёлых, ежедневных страданиях нашего народа под оккупацией. С момента начала интифады и в более чем одной ситуации до моего ареста я занимал чёткую позицию: поддерживать любую возможность временного затишья, если оно может спасти жизни граждан и дать передышку, но только как тактическую паузу, а не как отказ от стратегии сопротивления. Это было ради того, чтобы не сталкиваться с политическим руководством и не разрывать внутреннюю ситуацию с одной стороны, и с целью выиграть больше времени и некоторую передышку для восстановления того, что разрушила оккупация, для реорганизации сил.

Однако я был абсолютно убежден, что высокомерный враг не предоставит никакой реальной возможности, даже временной, для честного прекращения агрессии. Кроме того, я был и остаюсь убеждён, что постоянное и стабильное прекращение огня будет достигнуто только тогда, когда оккупанты уйдут с наших земель, освободят всех заключённых, и будет признано неотъемлемое право палестинского народа на самоопределение и создание независимого государства со столицей в Восточном Иерусалиме. Первое серьёзное заявление о временном прекращении огня со стороны палестинских фракций было сделано после теракта в «Дельфинариуме» в Тель-Авиве в июне 2001 года, под сильным международным давлением. Но государство-оккупант никак на это не отреагировало по-человечески и продолжило свою агрессию, словно лишь ждало предлога. Этому предшествовало более раннее, вынужденное объявление в первый месяц интифады после Шарм-эш-Шейхского соглашения о прекращении так называемого насилия, которое было навязано президенту Арафату. Израиль не соблюдал ни одного пункта этого изначально жалкого и хрупкого соглашения, используя паузу лишь для перегруппировки сил.

Самое заметное и широкое палестинское заявление о временном прекращении огня (худна) было сделано в июне 2003 года, в разгар международных усилий и на переговорах с американским генералом Энтони Зинни. Тогда я, уже находясь в заключении, через адвокатов и тайные каналы долго говорил с руководством ХАМАС и «Исламского джихада», в том числе с братом Халедом Машалем, главой политического бюро ХАМАС, и братом Рамаданом Шаллахом, генеральным секретарем «Исламского джихада», а также с руководством обоих движений на палестинских территориях. Я разъяснял важность этого шага для поддержки в то время президента Арафата и его жизнеспособности, необходимость дать шанс международным усилиям по прекращению агрессии, помочь президенту Арафату, оказавшемуся в осаде в Мукате, и, что самое главное, сохранить единство палестинской позиции и единство сил интифады и сопротивления перед лицом врага, который стремился расколоть нас.