Книга Антигеноцид. Армянская секретная армия против Турции, страница 61 – Маркар Мелконян

Двенадцать дней спустя отряд Аво покинул Манашид. Когда их автобус отъезжал, моджахеды обстреляли их из минометов, но никто не пострадал. Отряд вернулся в Ереван, чтобы пополнить запасы и получить подкрепление. Вскоре после этого, 23 ноября, они снова отправились на север, на этот раз в село Эркедж. По дороге они заметили азербайджанский блокпост. Аво приказал водителю остановиться, затем они вышли из автобуса и заняли позиции за придорожными камнями. Аво выстрелил из пулемета, и блокпост ответил огнем. В течение следующего часа они вели перестрелку, пока азербайджанцы не отступили. Отряд продолжил путь в Эркедж.

В Эркедже Аво обнаружил, что местные защитники почти не имеют боеприпасов и что село фактически не защищено. Он немедленно связался с Ереваном и запросил подкрепление и боеприпасы. Через несколько дней прибыли два грузовика с добровольцами и ящиками с патронами. Аво распределил бойцов по позициям вокруг села и приказал рыть окопы. «Мы должны были удерживать эту линию любой ценой, – сказал он своим людям. – Если мы потеряем Эркедж, враг войдет в Шаумянский район, и тогда вся Армения будет под угрозой».

В течение следующих нескольких недель отряд Аво отражал ежедневные атаки азербайджанских сил и афганских моджахедов. Бои были ожесточенными, и потери были с обеих сторон. В одном из боев Аво был ранен осколком в руку, но отказался эвакуироваться и продолжал командовать своими людьми. «Я не мог оставить их, – объяснил он позже. – Они смотрели на меня, и я должен был показать им, что мы не отступим».

К концу декабря 1991 года советская власть в регионе полностью рухнула. Азербайджанские силы усилили натиск, и защитники Эркеджа оказались в окружении. 28 декабря Аво получил приказ отступить. Он организовал прорыв, и отряд с боями вышел из окружения, потеряв нескольких бойцов. Когда они вернулись в Ереван, Аво выглядел изможденным и осунувшимся. «Мы сделали все, что могли, – сказал он Сете. – Но мы вернемся. Мы обязательно вернемся».

Однажды утром вскоре после встречи с Кечелом я сопровождал Монте к воротам здания на бульваре Октябристов (вскоре переименованном в бульвар Тиграна Великого), чтобы попросить ОВИР, Управление виз и регистрации, продлить визы гостям свадьбы для более длительного пребывания. На тротуаре перед воротами мы протиснулись в толпу тел – армянскую версию очереди. Большинство просителей, толкавших нас со всех сторон, пришли за эмиграционными бумагами. Я оглядел толпу: это были соотечественники Монте; люди, за которых он убивал; люди, за которых умирали его товарищи; люди, за которых он провел четыре года в тюрьме. И вот они были здесь – сотни их тем утром и тысячи той неделей – буквально в панике бежали из своей новообретенной «независимой» родины.

Эта сцена смущала нас обоих. Это было похоже на проклятие, брошенное сумасшедшим на улице. Стоя в этой толпе, я не мог заставить себя спросить Монте, не беспокоит ли его, что так много его соотечественников могут вечером охрипнуть на городских площадях, требуя «наши земли!», а на следующее утро явиться в ОВИР умолять о визах в Лос-Анджелес. Позже я спросил его об этом как можно мягче. «То, что люди уезжают, не значит, что они не искренние патриоты», – ответил он тихим, но более высоким, чем обычно, голосом. Ответ показался мне таким жалким, таким трогательно преданным, что у меня не хватило духу оспаривать его.