Книга Антиглобализм на тропе войны. Борьба против нового мирового порядка, страница 49 – Александр Лозье

В конце концов мы узнали, что стали главной новостью в местных новостях. Том Хейден, печально известный член «Чикагской семёрки» во время судебных процессов, последовавших за протестами после Национального съезда Демократической партии в 1968 году, лично ходатайствовал о нашем освобождении. Теперь он был членом Сената штата Калифорния. Мы слышали слух, что он пытался навестить нас, хотя это так и не материализовалось. Тенденция общественного мнения, казалось, склонялась в нашу пользу. Пресса, освещавшая нашу голодовку, в дополнение к постоянному давлению со стороны нашего адвоката, убедила прокурора прийти и встретиться с нами.

У нас было много собраний, готовясь к его визиту, пытаясь решить, как лучше использовать эту возможность. К этому моменту я был на голодовке уже 4 дня. Я и так был небольшим парнем, обычно около 58 кг. Хотя у меня не было весов, чтобы это проверить, я чувствовал, что потерял почти пять килограммов. Мои рёбра были видны. Я был совершенно вялым и с трудом следил за темами, обсуждаемыми на этих собраниях. В основном я молчал.

Прокурор прибыл на следующее утро вместе с Катей. Это был еврей лет шестидесяти с небольшим. Он доброжелательно улыбнулся, приветствуя каждого из нас индивидуально. Он неловко огляделся, словно ища стул, когда Сандино услужливо предложил всем сесть в круг. Он любезно согласился.

Мы приняли решение, что сосредоточим своё внимание на рассказе своих историй, включая наш предыдущий активистский опыт и наши мотивы для участия в акте гражданского неповиновения. Я сам многое узнал о своих «братьях» в ходе этого разговора и был удивлён разнообразием нашего происхождения. Среди нас были представители всех видов «активистов». Были те, кто происходил из активистских семей, и те, как я, кто происходил из консервативных или религиозных семей. Были те, для кого эта акция была лишь одной из многих в долгой череде борьбы за права бедных и угнетённых, а также другие, как я, кто только начинал.

Прокурор, казалось, искренне интересовался нашими историями, задавая вопросы по ходу дела. Однако в конце концов разговор перешёл к нашей непосредственной ситуации. Здесь, казалось, не было места для компромисса. Дело, как он его видел, было ясным. Мы препятствовали работе общественного здания. Нам дали возможность разойтись, но мы этого не сделали. Мы совершили преступление и должны понести наказание.

Прошёл целый день, прежде чем нас наконец оформили на выход. Это было как во сне. Больше всего мне хотелось увидеть Мэгги. В своём бреду единственным, что я смог написать за последнюю неделю, была записка ей, и я понятия не имел, получила ли она её. Хотя мы едва знали друг друга, наше общее решение пройти через этот опыт заставило меня чувствовать близость к ней. Интересно, чувствовала ли она то же самое.

Оформление на выход было почти обратным процессом по сравнению с оформлением при входе. Когда нас оформляли при входе, нашу человечность сдирали с нас шаг за шагом, и с нами обращались всё хуже и хуже. Теперь наша человечность постепенно возвращалась, и я даже чувствовал, что с каждым шагом к нам относились всё лучше и лучше. Всё начало казаться реальным, когда нам вернули нашу собственную одежду. Я надел свои джинсы, носки и ботинки, серую футболку, заметив, что они пахнут не очень хорошо. Моя бандана, как я и ожидал, потерялась где-то по пути. Я почувствовал неловкость из-за своих нечёсаных волос, но тут же мысленно отругал себя за такое поверхностное отношение.