Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 56 – Омар Кабебас

(Так, должно быть, кричат: «Земля! Земля!») – «А что это такое, лесмания?» – «Брат, это то, чем вы больны. Я помню, что когда готовился уходить в горы, то просматривал кое-что по тропической медицине… и это… как его… реподраль… реподраль… им это и лечится. То есть реподралем…» – «Хоть бы и так, брат. Надо посылать за этим реподралем…» А ты знаешь, что это такое, послать за реподралем в город?.. Когда‐то его доставят! Да еще надо проскочить сквозь засады гвардейцев. Словом, все это затянулось на целых пять месяцев. А пока я менял бинты и лишь иногда поднимался, чтобы собирать дрова, а то и охранять пост. Дело в том, что я, чтобы не пасть духом, просил себе работу. Так что лесмания еще больше закалила меня. Вот почему мы были столь требовательны. Ведь если лишен веры и стыда, то попросишь, чтобы тебя отпустили вниз. Я же никогда не просил Модесто об этом, хотя они считали, что я был человеком почти конченым. И вот в один из таких дней наступило рождество, рождество 1974 г.

Не любил я встречать рождество в горах. Но некоторые из этих праздников я запомнил лучше остальных. Пять раз я встречал рождество в горах, и всякий раз в разных лагерях, в разных зонах и даже с разными людьми… Состав партизанских колонн менялся. В горы приходили очередные группы новичков. Появлялись новые товарищи. И им я рассказывал, где встречал предыдущее рождество, рождество прошлогоднее, поскольку обычно тебе проще вспоминать именно его. Для меня рождество сливается со встречей Нового года, поскольку это два традиционных праздника и крестьяне больше отмечают Новый год, чем рождество. В горах рождество – это обычный, как и остальные, день. Его почти не выделяют, так как нет игрушек и не организуется никакого празднования. Не знают в горах рождества, но Новый год, тот да, признают, и я помню, как на Новый год несколько раз опрокидывал стаканчик-другой с крестьянами.

Самое первое рождество, которое я провел в горах, как я и говорил, было в 1974 г. В том же месяце Карлос Агуэро, Рене Вивас, Нельсон Суарес (Эвелио) и Аурелио Карраско вместе с другими товарищами отправились на операцию. Итак, Родриго ушел, а мы остались. Мы знали, что ушел он не просто так. Но зачем, не сказал. Потом мы услышали по радио о нашумевшем нападении на банк «Абиссиния». «Это был Родриго», – говорили мы друг другу и строили всякие догадки, пока он не вернулся в лагерь.

А вернулись они к рождеству. Мы же, пришедшие в горы только в этом году, тем временем валялись по своим гамакам, мечтая о празднике рождества, о ярких огнях универсамов, о подарках.

Я, естественно, вспомнил, как празднуют рождество в Леоне. Так, во дворе кафедрального собора ставили лотки с куклами и свечами. А на пересечении улиц Сестео, идущей к университету, и Чинчунте, что у въезда в Леон, у того угла, где находилась бильярдная и сидел старичок, которого звали Тапонсито, так там к рождеству зажигали очень красивую свечу. Да, я вспоминал об этом. И все мы лежали по своим гамакам, слушая музыку. Слушая песню, в которой говорилось: «Ты, что так далек от друзей своих, приди в мой дом на это рождество». И тогда мы тоже принимались подпевать: «Приходи в мою палатку ты на это рождество». Спать нам не хотелось. Вот так вот мы и пробавлялись. Это было 23 декабря. А 24, если я не ошибаюсь, вернулся Родриго. Только не помню, утром или вечером. И хотя мы и были но уши в дерьме, но ощущали себя счастливыми, поскольку на рождество собрались все вместе. Мы считали, что с Родриго все пойдет по-другому. Ведь Родриго, хотя он и не придерживался религиозных традиций, но понимал человеческую натуру и понимал нас. Нам было не привыкать к тому, что на рождество приходятся разные тяготы. Ведь случалось встречать его и забастовками в поддержку политзаключенных, когда мы запирались в церквях. Словом, в какой‐то степени мы еще студентами привыкли встречать страстную неделю, рождество или Новый год в борьбе.