Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 57 – Омар Кабебас

Родриго принес с собой несколько индюков. Оказывается, эти черти лысые, проведя налет на банк, не забыли принести нам из города подарки. Ведь мы уже много месяцев находились в горах. Помню, когда пришел Рене Вивас, мы спросили его: «Брат, ты был в городе? Электрический свет и автомобили видел? И людей?» Ведь мы давно не видели ни электрического света, ни автомобилей, в общем, ничего. Тут‐то Родриго и сказал: «Чертовы дети, давайте встречать рождество, потому что мы принесли… Ну-ка, что? Постное масло, каперсы, томатный соус и кетчуп…» (Родриго любил стряпать.) 20 дней несли они все это на себе, чтобы доставить в лагерь к рождеству. Возможно, что кое-кому это мало что говорит. Но как много человеколюбия было в том, что несли они лишний вес в условиях, когда нужно идти и идти.

Готовить поставили Лусиано, поскольку в этот день он был дневальным на кухне. А Родриго руководил всем этим. Он сказал, что приготовит индюшатину так, как ее готовят дома. Для этого он располагал всем необходимым. Что за ужин у нас будет после месяца сидения на одной маисовой каше. Но несмотря на радость от еды, от того, что вернулся Родриго, все же то и дело вспоминали о жене, матери, товарищах, городских друзьях, которым сейчас лучше, чем тебе, потому что на какой‐нибудь явке, на заднем дворике или в патио явочной квартиры они, я уверен, выпьют и вспомнят нас… Так это и было, поскольку существовала некая постоянная человеческая солидарность, объединяющая нас, думающих друг о друге, в любой момент и везде, где бы мы ни находились.

Кстати, сейчас я вспомнил, что Родриго вернулся к вечеру. Мы услышали крик часового и увидели совсем мокрого мощного Эвелио с его огромным вещмешком. Затем появился белобрысый Родриго. В своей привычной каскетке он, как всегда, шел вслед за Эвелио и улыбался. Улыбка у Родриго была не очень широкой, но веселой, ведь операция удалась, и он вернулся встретить рождество с нами. Ведь он, несомненно, также нуждался и в нас. Да, припоминаю, что был уже вечер и в воздухе стояла дымка; декабрь в горах – это зима. Тем временем уже темнело, и Лусиано, помогавший стряпать, посолил индюшатину и передал ее Родриго. Родриго начал готовить, и тут пошел такой запах, который я до сих пор помню… Мы, то есть все обитатели лагеря, палатки которого располагались по кругу, сошлись в центре, где обычно проводились построения. Тут мы шутили, выспрашивали пришедших, ну как там, в городе, пели.

Время от времени кто‐то отходил по малой нужде. В горах это часто случается. А только ты отошел от стоящих группой друзей, сразу вспоминаешь город, семью, свою мать, жену, начинаешь думать, насколько реальна победа, и о том, сколько еще раз придется встречать здесь рождество, сколько все это продлится и когда мы уйдем отсюда. Причем все это пролетает перед тобой за то мгновение, на которое отошел в сторону, и сразу же забывается, лишь только опять присоединяешься к ребятам и продолжаешь петь и хохмить. Пока мы разговаривали между собой, Родриго кашеварил, и из кухни начали долетать в определенной последовательности различные запахи. И мы их узнавали, хотя и находились в метрах 20 от кухни. В горах органы чувствуют обостреннее. Вот это каперсы. Это томатный соус. А это кетчуп, горчица… Так мы определяли приправы и расспрашивали друг друга: «А что теперь‐то положили? А это!» И т. д.