Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 63 – Омар Кабебас

При этом я понимал, что тогда мне смерть, так как я не смогу перебраться через протекавшую в ущелье речку, сражаясь и посылая во врага пулю за пулей. И вот когда мы метров тридцать карабкались по каменным глыбам – этим рывком мы уходили ущельем прямо в глубь гор, – я сказал Модесто, шедшему впереди и все больше забиравшему вверх: «Слышь-ка, Модесто, забыл ты сказать, чтобы я захватил учебник по альпинизму». Ведь я видел, что даже Модесто с трудом поднимался по этому каменному каскаду… Когда мы выбрались наверх, я сказал Модесто: «Если я погибну, то передай моему ребенку (я уже знал, что у меня родился ребенок), что его отец был революционером, выполнившим свой долг, и чтобы он гордился жизнью, прожитой его отцом». А он эдак потрепал меня по взмокшей щеке и сказал: «Расскажу, расскажу». Собственно, что ему было до всего этого. Главное было идти, прикрываясь с флангов, да не сорваться вниз. Горам же, которые раньше нас защищали, нам помогали и нас собой укрывали, но которые застыли после смерти Тельо, я не доверял… Они могли оказаться на стороне гвардии. Однако они вновь ожили, увидев нашу готовность сражаться. Да, они оживали, возвращались в свое нормальное состояние. Когда я заговорил с Модесто о своем ребенке, мы уже уходили все глубже в горы, а гвардия так и не появилась.

И только мы выбрались из ущелья, как горы сошлись за нами, словно бы вновь уверовав в нас после сомнений в том, кто же сильнее, на чьей стороне превосходство или на чьей стороне правда. Но, как я подозреваю, горы размышляли даже не о том, за кем там сила или разрушительная мощь. Они готовы были склониться на сторону тех, кто нес в своих руках бережно хранимое будущее. Иногда у меня появлялось желание сказать им: «Вот, смотрите, горы, коли вы просто груда камней и бездушная зелень листвы, то вы сотрете здесь все следы и без того, чтобы отличать добро от зла». Но дело было в том, что у меня возникло впечатление, будто они все же начинали различать добро и зло и размышлять, как бы обладая направленной на это внутренней силой, как отличить добро от зла и чью сторону принять. Так на чьей же стороне они? Вот почему я хотел сказать им: «Смотрите же, не оставьте здесь следов… Будьте той зеленой листвой да каменной горой, которые защитят тех, кто нашел здесь свой приют». А то я было уже решил, что они защищают гвардию. Я понимал, что, помимо всех этих рассуждений о добре и зле, смысле жизни и разуме, в любом случае мы были умнее, образованнее и справедливее гвардии. Ей не с чего было обзавестись этими качествами. В этом убедились и горы, которые как бы под влиянием моих слов и мыслей увидели, что мы все‐таки готовы сражаться и после гибели Тельо, бывшего и для меня и для гор символом. А ведь для гор Тельо мог быть символом, так как он сжился с ними. Он, я уверен, просто жил с ними, у него с ними «были отношения», они наплодили ему «детей», и они же и поглотили его как бы походя, и, когда Тельо умер, горы посчитали, что всему настал конец. Посчитали, что у них больше нет обязательств, а все остальное – ерунда. Но когда горы обнаружили, что в самом их сердце в боевом порядке марширует группа мужчин, они поняли, что не с Тельо, хотя он и их сын, все начинается и не им все кончается. Да, сыном был им Тельо (хотя был он также их жизнью, их тайным любовником, их братом, их зверем, камнем и рекой). Но они должны были понять, что на Тельо мир не замкнулся. Они должны были понять, что Тельо – это только начало мира, поскольку вслед за ним пришли мы, со стиснутыми зубами и перебинтованными ногами, покрытыми язвами лесмании, мы, держащие свои покореженные пальцы на спусковых крючках, нагруженные вещмешками и способные разжечь огонь в самом их сердце.