Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 97 – Омар Кабебас

Но, к счастью, такого не случилось. На следующий день я раненько на рассвете покинул свой амбарчик и пошел на кофейную плантацию, где сполоснул в ручейке лицо. Там я, кажется, и побрился, а затем присел у апельсинового дерева полакомиться его плодами. Ножом я очищал апельсиновую кожицу, высвобождая мякоть плода. Наблюдая за тем, как кусочки кожуры, отделяясь, рвутся, я ощущал себя примерно так же, словно так же было и со мной, и ошметки кожицы апельсина были вещами, о которых я не должен думать. Очистив апельсин, я почувствовал себя не столь тяжело. Итак, апельсин лишался своих покровов и становился поменьше, сокращался в размерах, и также и я отбросил воспоминания, и, избавляясь от них, все равно как очищал апельсин от кожуры. В какой‐то степени я почувствовал себя полегче, будто уже прошли дни и дни. Голова стала не такой тяжелой. В конце концов после всего случившегося это было словно избавиться от груза, который тащил на себе достаточно долго. Теперь ничто больше не нависало надо мной, кроме тягот борьбы. Я глубоко вздохнул, наполнив легкие воздухом, и в мое только что вымытое лицо повеяло утренней свежестью. Тогда я получше уперся ногами в землю и, встав, рассмеялся. Я понимал, что там, под этим апельсиновым деревом, начинается новый этап в моей жизни. Неожиданно я почувствовал, что будущее чуть ли не видно, ну вот совсем тут оно, у кончиков пальцев, и что стоило только сжать руку в кулак, чтобы уцепиться за него (это было в октябре 1975 г.). Тогда я сказал себе: все здесь во имя будущего. А проживу новую жизнь и сам раскрашу ее, раскрашу историю моей жизни в тот цвет, который мне понравился, поскольку здесь всякий раскрашивает свою жизнь в тот цвет, что ему приглянется, так и я раскрашу свою, да, раскрашу ее в самые лучшие цвета. И я приказал Андресу сказать Хильберто, чтобы тот сходил в Лос Планес и, разыскав Моизеса Кордобу, сказал ему, что той же ночью мы будем у него. Причем Хильберто сообщил Моизесу, что мы были и у него, и в «Ла Монтаньита». Все вокруг вроде как уже привыкли к нашему присутствию, и для них это оказалось не столь и опасно. А если и опасно, то уж убьют‐то их не сегодня, а там, скажем, где‐то завтра. А может, и вообще обойдется. Они все больше раскрывались перед нами. Так зарождалась наша дружба. Я уже начал с ними пошучивать, завязывая с ними дружбу и завоевывая их любовь. Той же ночью мы пришли на одну заранее подобранную нами для стоянки скалу. На следующий день нам туда из поселка принесли разогретую фасоль и тортилью. Потом нам принесли еще оставшуюся у них курицу. Само собой, что там мы довольно много беседовали и с Моизесом, которого я попросил отвести меня к его приболевшему отцу, старому сандинисту. Этому сеньору было около 80 лет. По дороге к нему я установил контакт еще с несколькими товарищами, которым меня представил Моизес. Ведь он, если учесть, кто его отец, возможно, лучше других осознавал, кто мы такие, яснее понимал, о чем идет речь, поскольку еще до нашего там появления отец уже рассказывал ему о борьбе под руководством Сандино. Я обошел в этих долинах ряд дворов, и чем больше людей я узнавал, тем больше набирала силу моя политработа.

Семейство Кордоба в тех краях было, так сказать, наиболее уважаемым, и то, что именно они представляли меня, способствовало тому, что и другие люди стали не так пугливы. Ведь если дети дона Леандро связались с «этим», то и для остальных было простительно поступать подобным образом. Дневное время я проводил на скале у края ущелья, а когда темнело, ходил к крестьянам. По ночам на ранчо, беседуя за чашечкой-другой кофе, мы касались их экономических трудностей, и благодаря таким беседам укреплялась моя дружба с ними. Закрепив эту связь, я был заинтересован в том, чтобы придать ей политическое содержание, и наоборот, чтобы связь, базирующаяся на политической основе, способствовала усилению связей личных. Первое, о чем мы их спрашивали, – это принадлежит ли им земля, на которой они живут, и ответом всегда было «нет», и что она принадлежит «богатым людям». В иных случаях они принимались смеяться, будто ты пошутил, или опускали голову… Ведь владение землей для крестьян – это заветная мечта. Мечта их отцов, дедов и прадедов. Вот почему, когда их спрашиваешь, их ли земля, то вопрос вызывает улыбку. Никогда эта земля не была ни их, ни их отцов, ни дедов. Ясное дело, что мы направляли свою работу на разъяснение причин, почему земля не принадлежала им.