Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 99 – Омар Кабебас

Мы никогда не говорили крестьянам, что проведем аграрную реформу. Никогда! Мы звали крестьян бороться и сражаться за то, чтобы добиться аграрной реформы. Мы звали их бороться за землю. Понятно, что для крестьянина принять такое решение означало достаточно многое. Как же можно удержаться и не бороться за то, что для него является матерью, женой, средством к жизни, любовью, чувством? Не так‐то легко крестьянину отказаться от подобной борьбы, особенно когда кто‐то пробуждает в нем чувство и понимание классовой борьбы.

В крестьянине развивается, как мы говорили, не только чувство любви, но и чувство уважения к земле… Ясно? Он тактичен и очень тонок при контакте с землей. У него развивается чутье на землю. Он говорит: «Выжженная земля, засеянная земля, расчищенная земля, мокрая земля», в общем, какова она есть… Самым большим преступлением диктатуры было то, что крестьянину было отказано в земле. Ведь отказать в земле означало породить мертвецов при жизни. Крестьянин без земли – это ничто. Он выдернут из своей среды обитания.

Вот почему и домашние животные, и жена, и дети, и земля едины. Они объединены в крестьянине, в его неделимой вселенной. Вот почему я и говорю, что крестьянин без земли – это человек без души. Душа крестьянина – это земля, это среда обитания, дающая ему жизнь, на него воздействующая, поскольку он любит ее не только за урожаи. Ведь чтобы жить на земле, нужно жить как человек земли… Он и влюбляется в землю, и сохраняет с ней интимную близость, причем жена и дети суть часть этой близости.

В общем, наговорившись, я возвращался на скалу спать около девяти вечера. Но я никогда не засыпал сразу: всегда о чем‐то думал, прислушивался к ночным шумам, иногда к лаю собак на ранчо, и немного слушал музыку, поймав Гавану, ловил сигнал (удар колокола, которым радиостанция «Гавана, Куба», начинает передачи), слушал «Моменто» в десять вечера или же ловил «Экис», чтобы послушать музыку, размышляя о моей семье в Леоне… Припоминаю, что в одну из ночей, проведенных на скале, я вспоминал, как, уже перейдя в подполье, спустился с гор в Леон и как‐то ночью на явке пережил множество разных чувств. В горах расстояния измеряются не километрами, а днями: путь в восемь дней, в семь дней, в месяц. Самое небольшое расстояние можно было пройти минимум за три часа. Ясно? За дровами идти с час, с полчаса. Это тяжело, очень! Не только из-за расстояния, но и из-за местности, принуждавшей то лезть вверх, то спускаться и идти с полдня или пару часов в холод, со шрамами на руках, не знаю, сколько раз падая и перенося физическую боль, превозмогая проклятую усталость ног, груди, легких. То есть постоянные переходы требовали жертв, времени и терпеливого перенесения боли. И вот я в Леоне, и очень хочется знать, как там моя семья. Я спросил товарищей, что они знали о маме, ну как она там, как отреагировала на сообщение обо мне, чем жила. Ведь дело в том, что мы, братья, ее содержали. Особенно мой старший брат. Так чем же она жила? Что она сейчас готовила себе поесть? Никакой профессии у нее не было. Раньше, так она принимала на постой студентов, приезжавших из других городов в Леон. Но при трех сыновьях в партизанах никто бы не пошел к ней жить или столоваться из страха. Ведь к ней частенько наведывались с обыском. А за дом надо ежемесячно вносить плату, деньги же у нас бывали не всегда. И как там мои младшие братья? Ну, и товарищи начали мне рассказывать, как обстоят дела. Мне захотелось увидеть маму, поскольку явка находилась в нескольких кварталах от моего дома. На машине это пять минут езды, ну, быть может, десять, причем тут ты не промокнешь, не устанешь, не оцарапаешься. Ничего подобного. Просто сидишь себе удобненько и слушаешь радио. У меня была ностальгия по моему дому, и я очень и очень хотел увидеть маму. Но не только маму. Я скучал по соседям, по дочери доньи Лилиан, в которую я был платонически влюблен, но никогда ей об этом не говорил, что меня огорчало. Я скучал по своей комнате (малюсенькой такой комнатке), по своей кровати, по кухне, по столовой и по гостиной, по деревянным стульям, по туалету, по патио и по нашему псу. Настолько моим было это, так я это хранил, настолько это было свежо в памяти, что я не верил в то, что нахожусь рядом со своим домом, куда я мог зайти и если бы и попросил об этом, то мне наверняка не отказали бы. Как‐нибудь, да устроили бы это. Или меня туда ночью доставили бы, или привезли ко мне маму. Но я также понимал, что идти туда я не имею права. А ведь до ухода в горы я несколько дней обдумывал этот план. Ложась спать, я мысленно шел через эти кварталы, сколько их было, вспоминая тех, кто там жил. Ну почему я так хорошо запомнил эту улицу! А как просто было там пройти.