Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 38 – Федерико Финшельстейн

Аргентина 1930-х годов, какой ее видел Васт, была заражена еврейским наследием. Священник Филиппо разделял это мнение и настаивал в своей радиопередаче La Voz del Templo на том, что сексуальное поведение евреев было «особенно развратным». По его мнению, здоровое католическое общество нуждалось в защите от «эпидемии, которую сифилитическая раса распространила среди христиан». Священник Кастеллани рассказывал «удивительную историю» о родителях, которые позволили своей пятнадцатилетней дочери жить с молодым человеком в течение четырех месяцев. Это был еврейский заговор по разложению христианского населения.

Для националистов в целом проникновение евреев расшатывало сексуальные нравы, способствовало распространению абортов и окончательно разрушало католическое представление о семье. Еврейское разрушение семьи было общей темой, которая позволяла националистам объединять сексуальные стереотипы с насилием против евреев. Например, в журнале АНМ Nueva Generación, в материале 1939 года об ответственности евреев за войну в Европе, простое решение состояло в том, чтобы убить их. Осуждая браки между евреями и христианами, журнал воспроизводил сексуальную истерию своих наставников-священников и утверждал, что убийство евреев было тем, что Бог ожидал от своих воинов в Аргентине. Вопрос о том, как националисты примирят это со священным характером их миссии, был для них не проблемой, а местом утверждения их ясного кредо: они были солдатами Бога.

Как пишет историк Лилиан Кремер, аргентинские евреи были связаны с планами по улучшению расы. И националисты, и католическая иерархия видели в иудаизме антагониста католицизма. Одержимость расой была частью аргентинского католического фашизма. Но это не был нацистский расизм in toto, а расизм, контролируемый католической церковью. Как заключил историк Давид Банкир, аргентинский антисемитизм был более по существу культурным, чем биологическим, хотя это различие было расплывчатым на практике.22 То, что аргентинский антисемитизм был культурным, не умаляет ни его ужасных последствий, ни его глубокой укорененности в национализме с примесью католицизма и фашизма. По словам Банкира, эта разновидность католического антисемитизма была настолько сильна в Аргентине, что по своей интенсивности «нашла свое выражение в напряжении между влиятельной и трудноразрешимой местной антисемитской традицией и видимым отсутствием сильных проявлений насилия против евреев, по крайней мере до 1970-х годов».23 В отличие от многих других мест, в Аргентине не было погромов до конца 1960-х годов. Но соучастие Церкви, ее радикальная риторика, а также отсутствие демократической реакции на систематически насильственные атаки националистов и ультраправых способствовали тому, что аргентинское государство постепенно легитимировало насилие против евреев в своих действиях.

Наконец, во время последней диктатуры евреи стали главными жертвами по сравнению с их процентом в общем населении. Они были сильно представлены среди исчезнувших, и их мучения в лагерях были особенно жестокими. В концентрационных лагерях термины «мацео» и «коси» использовались для определения евреев. Унизительные пытки применялись к еврейским заключенным, которых заставляли имитировать кошерный забой скота.24 Долгая история аргентинского антисемитизма, которой способствовала священническая элита, наряду с христианским фашизмом, была необходимым условием для возникновения этих действий. После возвращения демократии в 1983 году антисемитское насилие не прекратилось. Нападения на еврейские объекты и евреев продолжались, включая бомбардировку израильского посольства в 1992 году и Багдадского офиса AMIA в 1994 году.