Онлайн книга «Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура»
|
Интенсивность использования тех или иных проповеднических стилей в поэзии Кабира тем не менее варьируется. Основой стиля его мистической исповеди и проповеди можно считать символический стиль сиддхов и ранних сочинений йогов-натхов, их «сумеречный язык» (sandhyā bhākhā). Этот стиль отличается тщательной разработкой особой эзотерической терминологии и символики, использованием приемов иносказания, парадоксальных и многозначных высказываний – тайного кодового языка, с помощью которого мистик поверял ученикам свой «несказанный» и непередаваемый обыденным языком йогический опыт, свои духовные состояния и открывшиеся ему истины. Популярной жанровой формой в падах натхов была заимствованная из фольклора форма стихотворной загадки и стихотворения-небылицы, или парадокса (ulaṭavā̃sī) – тоже своего рода загадки, в которой привычный порядок вещей в мире представлялся в виде ему противоположного, «перевернутого»[484]. Этот стиль всецело соответствует мистическому духу проповеди Кабира и преобладает в его сочинениях, возможно, также потому, что сам поэт воспитывался в среде принявших ислам, но не «исламизировавшихся» по существу натхов и воспринял разработанные в среде натхов проповеднические методы и терминологию [Vaudeville, 1974, p. 86–88; Dvivedi Hazārīprasād, 2010, p. 49–50]. Хорошим примером этого характерного стиля, воспроизводимого в падах Кабира с существенными чертами развития, может служить стихотворение, совмещающее в себе элементы фольклорного стиха-парадокса и загадки: 1. Так сольюсь я с Рамой, чтобы танцевать – без ног, без языка – славословить! 2. Где нет капель [дождя] Свати, нет ни раковины, ни моря, там родится жемчуг сам собою. (Или: там сахаджа жемчуг возникает.) 3. Те жемчужины на воду я нанизаю, ветром небеса омою. 4. Где земля – дождь проливает, и мокнет небо, солнце сходится с луною, 5. Там, сойдясь, они сливаются вместе, лебедь тешится, играя. 6. Где течет река – внутри дерева, в золотой кувшин набираясь, 7. Там пять попугаев расселись, поднялись деревья чередою. 8. Где я разлучился, там – соединюсь и на небе воссяду я. 9. Бхакт Кабир – тот путник, – который этот путь избрал себе, радуясь. В стихе 1 – зачине, служащем лейтмотивом для всего стихотворения, – представлен обычный для проповеди натхов и Кабира образ погружения адепта в медитативный транс и внутреннего его слияния с божественным абсолютом (Рамой). При этом йогин воспринимает тонкий мистический звук (nāda) – божественную музыку, под звуки которой душа-сознание (manas) ликует и «танцует» без посредства тела. Во втором стихе аллегория выстраивается на основе широко известного в литературе и фольклоре мифопоэтического представления о том, как образуется жемчуг: им становятся попадающие в створки раковин в море капли дождя, проливающегося из туч под созвездием Свати[486]. Указание в стихе на отсутствие всех составляющих этого процесса обозначает невосприятие адептом объектов внешнего мира, погруженность его сознания в пустоту. Термин «сахадж» (sahaj), употребляемый в системе йоги натхов и сахаджиев для обозначения состояния полного самопогружения, дополнительно предполагает здесь его трактовку в обычном языковом значении («естественно», «по природе»), благодаря чему в высказывании создается иллюзия парадокса. |