Книга Сторона теней, страница 137 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Катерина подождала, пока мазь немного подсохнет, и бесшумно оделась: нижнее бельё, рубашка, вязаный свитер, камуфляжный костюм, носки, сапоги. Убрала волосы под платок. Вещи разношенные, чистые, приятные телу, хлопок, кожа и шерсть. Никакой новомодной синтетики. Лес ненавидит ненатуральное, если ему перечить, выйдет себе дороже. Затянула и проверила пояс: охотничий нож, доставшийся от отца, зеркальце в отдельном кармашке и две склянки: одна с вонючей мазью, вторая со смесью перца и соли. В латаный-перелатанный рюкзак сложила запасное бельё, носки, тонкое одеяло, хлеб, сало в тряпице, консервы и сахар. Еды принято брать на три дня, а почему – не знает никто, даже самые древние старики, ведь неизвестно, когда из Леса выйдешь, может, через неделю, может, через месяц, а может, и вовсе не выйдешь, подвесишь на ветках кровавые потроха. В передний карман рюкзака сунула топор, сбоку подвязала четырёхзубую «кошку» с десятью метрами бечевы, накинула брезентовый дождевик и опустилась на шаткий табурет, присесть на дорожку. Сборы в Лес – ритуал последовательный и отработанный, у каждого свой. Отец Катеринин перед уходом преклонял колено и детей целовал от младшего к старшему, она до сих пор, спустя столько лет, помнила колючую, жёлтую от табака щётку отцовских усов. Помнила добрые, с хитрым прищуром глаза. Глаза обещали – я вернусь. Но однажды соврали, и отец навеки сгинул в Лесу.

Катерина выбила пальцами нервную дробь по крышке кухонного стола. Она смотрела в комнату на спящих детей. Может, не надо, а? Забыть к чёртовой матери, плюнуть на незнакомых людей, взять самогонки, залить совесть и жуткие мысли, а там, глядишь, минует три дня, и не надо никуда будет идти. Лес сам отдаст, если захочет – живых и мёртвых, здоровых и искалеченных, просветлённых и обезумевших, кому какой выпадет фарт.

Катерина встала, забросив за спину плоский рюкзак. Приоткрыла дверь и по наитию обернулась. Смылась по-тихому? Старшие, Алёнка с Мишкой, стояли за спиной, нахмуренные и злые.

— Куда намылилась? – Алёнка упёрла руки в бока, худенькая, остроглазая, очень сердитая.

— Да к Клавке, за молоком, – брякнула Катерина, невольно залюбовавшись дочерью. Совсем взрослая, четырнадцать лет, что случись, будет на кого оставить детей… Ну вот откуда мысли такие паскудные лезут?

— Не стыдно врать-то? – насупился Мишка, коренастый, загорелый, на год младше сестры.

— А кто врёт? – Катерина отступала к порогу.

— Мам!

— Надо так. – Катерина посуровела. – Дело решённое.

— Ты обещала! – вспыхнула Алёнка.

— Люди там.

— Сами виноваты, говорили им не ходить! – загорячился Мишка.

— Нельзя так. Себя не прощу. – Катерина виновато улыбнулась. – Я быстренько, туда и сюда.

— А я предупреждала! – Алёна толкнула брата локтем.

— Да любой дурак знал! – огрызнулся он.

— Караулить договаривались? Договаривались. А кто под утро заснул, а, ворона?

— Кто ворона?

— Ну не я же.

Дело катилось к ругани и потасовке, а будить ещё и младших Катерине не хотелось. Расплачутся, повиснут на шее, им чужое горе не объяснишь.

— Ну всё, караульщики хреновы, – пресекла она свару. – Поймали разнесчастную мать, гордитесь собой, молодцы. Сопли подобрали и марш по кроваткам, в печке картошка и щи, лавка приедет – хлеба докупите, чай не совсем дураков родила, деньги знаете где. Малым скажете – в город уехала. Провожать не надо, покойников на кладбище провожают, как…