Книга Сторона теней, страница 63 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Лишь дверь в сенях хлопнула, Своята выложил домашним всё – так спешно, как мог. Не преминув добавить, как храбро он обходил мёртвые Опёлки да выживших искал. В избяном полумраке от его россказней сделалось тревожно и мрачно. Хотён с Богшей зябко передёрнули плечами, а Малуша заохала и запричитала.

— Это что ж теперь, с нами девка жить будет?

Своята махнул рукой.

— Да погодь ты, поглядим пока. Может, сыщется родня её живая, люди княжеские отобьют. Или ещё что… Не бросать же в лесу мелкую. Вишь, какая она? Лица нет.

— На ней не токма лица нет. Я на неё гляну – и в оторопь бросает. Чудная какая-то.

— А ты бы не чудная была, если б меня и сыновей вот так? А?

Своята зачем-то мазнул себя ладонью по горлу. Малуша ойкнула и притихла, что-то обдумывая.

Спать девчонку устроили к Ратко на полати – места двоим там с лихвой, ещё и третий бы поместился. Дарёна так ни слова и не проронила, заперлась в себе и ходила по избе, как деревянный болванчик. Своята молча удивлялся: ещё в пути и то живее была, а тут совсем как в омут провалилась. Не к добру. Как бы не помешалась девка.

А как лучины гасить стали, так разревелась в три ручья. Малуша кинулась утешать, но куда там – как плотину прорвало.

Своята тоже собрался слово ласковое найти, но не успел – Дарёна вдруг схватила его пальцами за рукав, задёргала, потянула к себе.

— Ну что ты, что ты, милая? Никто тебя уж не обидит.

Но девчонка не слушала, сквозь всхлипы шепнула в самое ухо, обжигая дыханием кожу:

— Прости меня, тятенька… Ты прости…

Своята оторопел.

— Да это за что же?

Дарёна поглядела на него серьёзно и совсем по-взрослому. А в тёмных глазах её метались грусть и… Злоба.

Голос зазвучал твёрдо и с таким надрывом, что Свояту в пот прошибло, прибило, как глыбой ледяной на месте.

— Так погубила я вас. И тебя, и всё Овражье твоё.

Сказала и грохнулась на колени, схватилась за живот – изо рта на пол хлынула чёрная желчь.

Малуша отшатнулась брезгливо, взвизгнула.

— Ты кого притащил?! Она ж хворая вся! Кабы и нам…

Ратко с ужасом глядел на скрючившуюся на полу Дарёну, ловил раскрытым ртом воздух. Хотён и Богша опасливо посматривали на девчонку с лавок.

А Своята совсем потерялся и не знал, что делать. Он смотрел, как корёжит мелкую, и напряжённо думал.

И что ещё за чушь мела эта девчонка? Неужто и правда у неё какая хвороба лютая да она промолчала? И теперь они все тоже подхватят?

Так, может, вот что с Опёлками стряслось? И он, дурень, сам её домой привёз, пожалел бедовую.

Слыхал он, как народ деревнями целыми вымирал от немочи неведомой, да так, что к тем поселеньям никто и на десятки вёрст больше не подходил – ну его, вдруг на тебя перекинется?

Хотя если б хвороба, так мертвяки бы остались, а там пусто в избах и печка тёплая.

Ну нет, не то. Не бывает хвори такой, чтоб и плоть растворяла.

В нос шибануло гнильцой.

— Господи ты боже!

Мутная жижа растеклась лужицей, раскинулась – густая, как смола. Девку рвать перестало, но желчь раздавалась вширь, двигалась, дрожала студнем. Рядом в страхе охнула Малуша, а Своята вперился зенками в этакое диво и не мог оторваться, хотя всё внутри верещало и ревело, заставляло отвернуться, убежать.

Чёрная дрянь не просто перетекала, она ползла. Упорно и уверенно.

Дарёна отплевалась, ловко перебралась в уголок, стуча голыми пятками по полу. Жижа, подтягиваясь на мерзких лапках-струйках, совсем как паучьих, рыпалась к Малуше.