Книга Сторона теней, страница 64 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Баба отступила, схватилась за кочергу. И что она хотела сделать этаким орудием против смолистой твари – кто бы знал, да узнать не привелось. Желчь метнулась диким рывком, плеснулась в Малушу, заляпала с ног до головы. Кочерга вывалилась из рук, Малуша закричала, поспешила стереть дрянь хотя бы с лица, но не тут-то было: мерзость заливалась в глаза, с бульканьем убегала в горло.

Своята окаменел. Он не понимал вовсе, где стоит, что вокруг творится да не сон ли это. Ступни к полу приросли, а руки повисли аки плети сухие.

Чёрная дрянь заволокла бабу целиком, облепила плотно. Затрещали кости, громко захлюпало – тело жутким мешком свалилось на пол, забилось подрожьем.

А Малуша где-то там, под жирной чернотой, орала не своим голосом, срывала горло.

Свояту толкнули. Это Хотён кинулся к Ратко, стащил истошно ревущего мальца с полатей. Богша уже тянул отца за рубаху, что-то с жаром лепетал в лицо.

Дарёна хныкала под лавкой, утирая испачканные губы.

Малуша резко затихла в чёрном мешке. Он качнулся, пошёл буграми, округлел заметно, а прямо посерёдке прорезалась щель. Пасть растворилась, плюнула красным.

К столу покатилась криво обломанная кость.

Богша оставил папаню, скользнул к сеням, но не успел – мешок споро мотнулся к нему, хлестнул язычищем. Парень хлопнулся наземь, уже собрался на четвереньках дальше, да куда – тварь потащила и, не успел Своята и моргнуть хоть разочек, сынишка сгинул в масляной утробе.

Мешок смачно чмокнул и довольно заурчал.

Покатился к Хотёну с Ратко, раздвигая поширше горячую пасть.

Только тогда Своята опомнился. Завопив вне себя от горя, подхватил кочергу, что одиноко валялась у печки. Лупанул от души прям по чёрной густой жиже, но мерзость нечистая и не заметила вовсе.

Хотён, крепко обняв Ратко, вскочил на лавку, собрался через стол махнуть, но от языка не ушёл – за голень поймала тварюга, поволокла. Старшой выпустил Ратко, пихнул в спину, чтоб бежал куда дальше, а сам в стол вцепился, держится.

Своята молотил кочергой по твари исступлённо, яростно. Глухо чавкало, но мешок не отвлекался – он усердно поглощал добычу. Вот нога ушла в пасть, завопил Хотён да пальцы не разжал.

У Свояты глаза от слёз заволокло. Бросил он кочергу и кинулся сыну помогать, да как ни тащил – всё никакого проку. Вырвался Хотён из рук и пропал в чёрной жиже, как и не было его.

Мешок раздулся, поплотнел. Чернота сходила с него волнами, он светлел, словно шкуру сбрасывал. Налился червонным, бугры пошли синюшными жилками. У Свояты башка кругом завертелась – теперь вместо чёрной смолянистой сволочи перед ним застыл комок влажной плоти с добрую сажень.

Как человека нутром наружу вывернуло.

Жилы бились, мясо сочилось желтоватой сукровицей.

Если б не закричал Ратко, так и стоял бы перед тварью Своята, не в силах и мизинцем пошевелить. Но мысль о сыне, последнем живом сынишке, отрезвила. Своята махом перепрыгнул стол, сгрёб мелкого в охапку и побежал к сеням, выдыхая с хрипом. Так и видел, как язык впивается в спину, тягает взад, а там острые зубы рвут его тело, перемалывают с хрупом косточки.

Плечо больно толкнулось в дверь, ещё раз. Свежий ночной воздух пьянил, но Свояте некогда было переводить дух.

Бешено завопив, он помчался по селу, сжимая Ратко и поднимая всех.